Ответ от Руденко пришёл раньше, чем Левченко смел надеяться. Через неделю на почтамте ему выдали конверт без обратного адреса. Внутри — половина тетрадного листа, знакомый мелкий почерк.
Никаких имён, как он и просил. Живой, значит. И на том спасибо.
«Про твоё дело слышал недоброе. Папка вроде на месте, а вроде и нет. Концы, говорят, кто-то подчистил.
Сам не суйся, тебе туда нельзя. Дай срок, поспрашиваю по-тихому у старых. Но знай, ты копаешь не в одну сторону.
Там было не только то, что ты видел. Там было больше. Осторожно.
Не высовывайся до меня».
Там было больше. Левченко перечитал эти три слова несколько раз.
Руденко не бросал слов на ветер. Значит, четыре года назад он, Левченко, увидел только верхушку. Только один пожар.
Только одну кражу. А было больше. Он стал искать это «больше».
Помог случай — вернее, привычка смотреть. У нефтебазы среди рабочих был один — немолодой, опухший, вечно с трясущимися руками, которого держали из милости на подхвате. Подмести, поднести, покараулить по ночам.
Звали его Петрович. Он пил горько и, как все горькие пьяницы, был тосклив и болтлив, стоило поднести. Левченко приметил, что Петрович — из тех, кто в городе давно; такие помнят всё.
Он подсел к нему однажды вечером у сторожки у самой базы, поделился краюхой и куском сала, а потом и глотком из чекушки, которую специально приберёг. Много не понадобилось. Петрович сам без нажима поплыл в воспоминания.
Он и правда помнил всё. Он служил в той самой части в девяносто втором, прапорщиком на складе, при том самом подполковнике по тылу, при Черненко.
— Григорий Романович-то, — Петрович мутно усмехнулся, — да я его ещё Гришкой знал, когда он тут погоны носил. Голова. Всё через него шло, всё. Мы ж тогда что творили — вагонами! Солярку, масло, а под конец, слышь, и патроны пошли, и не только патроны.
Он понизил голос и оглянулся.
— А потом склад ГСМ сгорел. И пацаны из караула, семеро, все там.
Он помолчал, глядя в темноту.
— Списали на замыкание. Только не было там никакого замыкания, парень. Гришкина работа. Прижали его сверху с недостачей, вот он и спалил, чтоб концов не найти. А что пацаны там? Им же не повезло, что в тот караул попали.
Петрович вытер рот.
— Я это точно знаю. Я в ту ночь выпускал машины с базы. Три ходки. Пустые цистерны туда, полные обратно. После полуночи и до пожара. Понял?
Левченко сидел, не дыша. Это было то самое. Прямой свидетель, который своими глазами видел, как вывозили топливо перед поджогом.
Такого свидетеля четыре года назад ему и не хватило.
— А почему ж ты молчал? — спросил он тихо.
Петрович посмотрел на него долгим пьяным взглядом, и в этом взгляде вдруг проступило что-то трезвое и очень испуганное.
— А ты Ткаченко спроси, — сказал он. — Кладовщика нашего, Ткаченко. Он тоже не молчал. Через год после пожара совесть, вишь, заела. Начал где-то языком трепать. Справедливости захотел.
Петрович налил себе сам, расплескав.
— Так его весной из речки достали. Утоп по пьяни написали. Только Ткаченко сроду не пил, парень. Совсем.
Он выпил.
— Вот я с тех пор и пью. Живым.
Он замолчал и больше в тот вечер не сказал ничего дельного…
