Левченко шёл к себе в темноте, и всё сходилось в тяжёлую ясную картину. Руденко был прав. Там было больше.
Не один пожар. Целая система, которую Черненко построил ещё тогда на армейском добре и на крови семерых пацанов. А потом вывез эти деньги, эту схему, эту привычку сюда, в мирную жизнь.
И просто продолжил. Нефтебаза, ночные машины. Всё то же самое, только уже без погон и без риска.
А тех, кто пытался говорить, как Ткаченко, убирали. Тихо, под несчастный случай. Как когда-то убрали и его самого.
Только его не убили. Переехали, сломали и выбросили. Он до сих пор не понимал, почему.
Почему его оставили в живых. Он не знал, что этот вопрос очень скоро задаст себе и сам Черненко. Потому что в тот же вечер, в двухэтажном доме за высоким забором, Вадик Кравченко положил перед хозяином лист бумаги.
Вадик не поленился. После той ночи у сторожки его грызло. Где нищий с обочины так научился валить троих в темноте? Он покрутился, поспрашивал по-своему, послал человека в региональный центр и кое-что нарыл.
— Не всё, но достаточно. Хромой этот, — сказал он, — не местный. Пришёл в прошлом году неоткуда. А раньше, похоже, был при погонах, военный. И непростой, то ли следак, то ли военный из прокуратуры. Уволили давно, со скандалом. Посадить хотели, да не вышло. И, Григорий Романович… — Вадик выдержал паузу. — Служил он в те годы как раз в наших краях. При гарнизоне.
Черненко долго молчал. Он сидел неподвижно, и лицо его, обычно спокойное, застыло.
Он вспоминал. Хромой. Немолодой.
Военный следователь оттуда. Из тех лет. Тот, кто в живых.
Он ведь тогда так и не смог до конца поверить, что тот следователь, дотошный майор, который едва не разворошил всё, действительно исчез навсегда. Черненко не хотел его смерти. Мёртвый следователь по громкому делу — это шум, это новое расследование.
Он хотел его уничтожить. Втоптать так, чтобы никто и никогда не поверил ни единому его слову. И у него получилось.
Майор превратился в опозоренного следователя, потом в пьяницу, потом в никого. Черненко был уверен, что тот сгинул где-нибудь под забором. А он не сгинул.
Он приехал и целый год просидел у кафе Черненко, у него под носом, и смотрел.
— Вот оно что! — сказал Черненко наконец очень тихо. — Вот кто у нас в гости пожаловал.
Он поднялся, подошёл к окну. Впервые за многие годы ему стало не по себе. Не страшно — он давно разучился бояться, — а именно не по себе.
Тревожно, как от сквозняка в запертой комнате.
— Он один? — спросил он, не оборачиваясь.
— Похоже, один.
— Кому он нужен-то?
— Один! — повторил Черненко и вдруг усмехнулся, но невесело. — Знаешь, Вадим, кого надо бояться? Не тех, у кого всё есть. Тех, у кого не осталось ничего. Такому терять нечего, а значит, он ничего и не боится.
Он отвернулся от окна. Лицо снова было спокойным.
Он принял решение.
— С кафе он через Бондаренко связан, — сказал он ровно. — Прикипел к ним. Значит, бить будем не по нему, а по ним. Пусть поймёт, что каждый его шаг дорого обходится другим людям. Пусть эта девчонка да её папаша умоются слезами. Тогда он либо уйдёт сам, либо сорвётся и полезет. А как полезет, тут мы его и прихлопнем. Аккуратно. По закону даже. — Он посмотрел на Вадика. — Только без крови пока. Пугнуть. Крепко.
Вадик кивнул и вышел…
