Телефон лежал на самом краю широкого стола, словно нарочно выбирал место, откуда легче сорваться на пол. Назар Левченко замечал это уже в третий раз, но не передвигал его ближе. Всякий раз, когда взгляд сам тянулся к чёрному экрану, он отмечал время и почти сердился на себя. Семь минут. Потом снова семь. Он не хотел считать, но счёт появился сам, как нервный тик, который не удаётся остановить усилием воли.
За стеклом высотного здания гудел большой город. Где-то далеко внизу коротко и зло сигналили машины, но на тридцать втором этаже эти звуки доходили приглушёнными, будто принадлежали чужой, не его жизни. Назар стоял у окна босиком, в одной белой рубашке, с чашкой давно остывшего чёрного кофе. Город лежал под ним мокрым серым полотном, мерцал окнами, спешил, договаривался, спорил, опаздывал. Когда-то такая высота казалась ему победой. Теперь она только подчёркивала пустоту.
Ему было тридцать два. За спиной — собственная компания, склады, логистика, программные решения для поставок, десятки людей, привыкших ждать от него коротких и точных распоряжений. На бумаге всё выглядело внушительно: три офиса в разных крупных городах, квартира в деловом высотном квартале, загородный дом, куда он приезжал реже, чем следовало бы. Вечерами же оставалась тишина, выстроенная им самим, правильная, дорогая, безупречно удобная и такая пустая, что иногда в ней слышалось собственное дыхание.
Мысль о ребёнке не пришла внезапно. Она не щёлкнула в нём после очередного дня рождения и не была уступкой чужим ожиданиям. Это желание жило глубже — там, куда он редко заглядывал, где хранились воспоминания о родительском доме. В детстве у них никогда не бывало по-настоящему тихо: мать напевала, нарезая хлеб или мешая варенье, отец возился в гараже с любой сломанной вещью, соседи заходили без предупреждения, будто двери были продолжением улицы. Там было тесно, шумно, иногда неудобно, но тепло.
Эта жизнь оборвалась, когда Назару исполнилось двадцать три. Сначала ушёл отец, а меньше чем через год — мать. Он тогда уже учился, параллельно поднимал первый проект, мотался между встречами, складами и бесконечными расчётами. Горе не остановило его жизнь — наоборот, втиснулось в промежутки между деловыми звонками. Он плакал в машине на парковке, засыпал за ноутбуком, просыпался от сообщения поставщика и снова отвечал ровным голосом. С тех пор тишина вокруг стала его привычкой. Он сделал её безопасной. Только безопасное не всегда бывает живым.
Полгода назад он перестал делать вид, что может привыкнуть к этой пустоте окончательно. Решение об усыновлении выросло не из отчаяния, а из ясности. Юрист, которому Назар доверял ещё со времён первого крупного контракта, объяснил ему все возможные пути. Формально одинокий мужчина с хорошим доходом, жильём и безупречной репутацией мог пройти процедуру. Практически — очередь, проверки, ожидание, сомнения комиссий и множество дверей, которые открывались медленнее, чем хотелось. Так появилась договорённость с главврачом одного родильного отделения: если появится новорождённый ребёнок, от которого мать решит отказаться, Назару сообщат первым.
Документы он собрал честно. Комиссии прошёл. Дом показал. Справки подписал. Всё, что требовалось, лежало в папке у юриста и дублировалось в электронном виде. Оставалось только ждать. Четыре месяца ожидание делало с ним то, чего не делали даже самые сложные переговоры: лишало сна, сбивало аппетит, заставляло пить кофе в количествах, за которые любой врач покачал бы головой. И вот теперь телефон молчал, экран оставался тёмным, а Назар снова смотрел на него через каждые семь минут…
