В коридоре снова пахло хлоркой, больничным теплом и супом, который, видимо, привезли на соседний этаж. Лариса Фёдоровна ждала у поста, держа папку прижатой к груди.
— Ну как?
— Подождём до завтра, — ответил Назар.
Она внимательно посмотрела на него, но вопросов не задала. Наверное, по его лицу было ясно: разговор пошёл совсем не так, как планировалось. Назар вышел на улицу, сел в машину и всю дорогу до офиса смотрел в окно, почти не различая домов. Он впервые за много лет сделал шаг, который не просчитал до конца. Странно, но страха от этого не было. Только напряжение, как перед открытием двери, за которой может оказаться не то, что ты ожидал, а то, что тебе было нужно.
На следующее утро он приехал к десяти. Никакого точного времени они не назначали, но раньше показалось бы слишком настойчивым, а позже он бы просто не выдержал. Лариса Фёдоровна встретила его в холле с выражением человека, которому уже сообщили главное.
— Она согласна, — сказала главврач, едва он успел поздороваться. — Утром попросила передать. Спрашивает, когда её смогут выписать и забрать.
У Назара внутри что-то разжалось. Даже не облегчение — скорее ощущение, будто он долго держал воздух в груди и только сейчас заметил, что не дышал.
— Выписка когда возможна?
— Послезавтра, если анализы останутся хорошими. С ребёнком всё спокойно, у матери осложнений нет.
— Я пришлю машину.
Лариса Фёдоровна понизила голос, хотя вокруг никого не было.
— Назар Климович, вы понимаете: если мать отказ не подписывает, наша прежняя договорённость…
— Закрыта, — сказал он. Без резкости, но так, что продолжать было бессмысленно. — Всё, что нужно вернуть или оформить, Ростислав Петрович уточнит. Никаких вопросов с моей стороны не будет.
Главврач кивнула. Этот ответ, кажется, её устроил. В палату Назар вошёл один. Олеся уже не лежала в постели. Она сидела у окна на стуле, телефон вертела в руках, но на экран не смотрела. Мира спала в кроватке рядом, новорождённое личико за ночь чуть разгладилось.
— Доброе утро, — сказал Назар.
— Доброе.
Он подошёл к кроватке и посмотрел на девочку. Спала она основательно, как человек, уверенный, что самое главное за него пока решат взрослые.
— Ты хорошо подумала?
— Всю ночь, — ответила Олеся. — Не жалуюсь. Просто говорю.
— Было что-то, что мешало согласиться?
Она подняла на него глаза.
— Есть вопрос. Ты женат?
— Нет.
— Женщина есть? Постоянная, не постоянная — любая, которая потом придёт и скажет, что я здесь лишняя?
— Нет.
— Тогда как это будет выглядеть? Ты один в большом доме, я с новорождённым ребёнком живу рядом. Что будут говорить люди, мне не особенно важно. Я давно от этого отвыкла. Но мне нужно понимать, что у тебя в голове. Я не хочу через три месяца выяснить, что ты предлагал не работу.
Назар сел на край второй кровати, как и вчера. Её прямота не раздражала — наоборот, он уважал её за эту попытку заранее поставить границы.
— Я предлагаю ровно то, что сказал. Флигель отдельный, вход отдельный, кухня своя. Ты живёшь сама, я — сам. Пересекаемся по дому и по хозяйству. Галина Савельевна ведёт всё давно, но ей нужна помощь. Ты оформлена официально, получаешь зарплату. Других условий нет.
— И ты ничего не будешь ждать?
— Не буду, — ответил он сразу, не дав ей договорить. — Ни благодарности такого рода, ни зависимости, ни покорности. Ничего, о чём ты сейчас думаешь.
Она несколько секунд молчала.
— Я поверю. Но если что-то пойдёт не так, я уеду. С Мирой. Буду искать другой путь.
— Договорились.
— И зарплата должна быть нормальной. Не подарок. Если я работаю, я работаю честно. И платить мне надо как работнику.
— Ставка будет почти вдвое выше твоей прежней. Питание и жильё отдельно, за счёт дома. Подходит?
По её лицу он понял, что подходит. Слишком подходит, чтобы она позволила себе показать это сразу. Олеся отвела взгляд к окну, будто проверяла небо на честность.
— Подходит.
— Тогда послезавтра к одиннадцати приедет машина. Водителя зовут Тарас, он давно со мной работает, надёжный. Твои вещи где?
— В общежитии. Немного: два чемодана и коробка.
— Пришли адрес. Он сначала заедет туда, потом сюда.
Олеся кивнула. Потом вдруг спросила — не по теме, как будто вопрос выпал из другого времени:
— Ты помнишь ваш двор?
— Помню.
— Качели? Зелёные деревянные.
— Отец делал. Конечно, помню.
— Я почти всё лето на них сидела. Твои родители никогда меня не гнали. Однажды твоя мама вынесла мне морс и бутерброд с сыром. Просто так. Я тогда почему-то запомнила. Дома меня тоже кормили, ничего особенного. Но вот этот стакан морса от чужого человека… не знаю. Будто кто-то заметил, что я есть.
Назар молчал. Мать действительно была такой: не рассуждала о доброте, не объявляла её вслух, просто видела ребёнка во дворе и выносила ему еду.
— Как они? — спросила Олеся.
И сразу всё поняла по его лицу.
— Прости. Давно?
— Давно.
— Оба?
Он кивнул.
— Прости, — повторила она. Теперь тихо. Не из вежливости, а по-настоящему.
Мира в кроватке зашевелилась, засопела, словно искала ротиком воздух. Олеся поднялась мгновенно. Назар заметил это движение: автоматическое, точное, без паузы между звуком и действием. Она взяла дочь, прижала к себе, чуть покачала. Девочка успокоилась.
— Ест нормально? — спросил он.
— Пока грудью. Медсестра говорит, всё хорошо.
— В доме подготовят детскую. Кроватка, пеленальный стол, ночник, что ещё нужно — пришли список.
Олеся посмотрела на него странно. Назар не сразу понял этот взгляд. Потом догадался: она не привыкла, чтобы помощь звучала так спокойно. Без восторгов, без «мы всё для вас», без театральной щедрости. Просто: что нужно — скажи.
— Кроватка с бортиками, — произнесла она после паузы. — Ночник. Пеленальный стол, если получится. Остальное я со временем сама.
— Получится. Пришли список сегодня.
Он поднялся.
— Назар.
— Да?
— Спасибо.
Он покачал головой.
— Мы договорились о работе. Пусть это будет контракт, Олеся. Так тебе будет легче.
— А тебе?
Он на секунду задержал взгляд на Мире.
— Мне тоже…
