База, с которой начинались рейсы, не значилась ни на одной доступной мне карте. За бетонным ограждением на окраине стояли старые склады, сторожевая вышка и несколько прожекторов. Днём через ворота проходили машины с коробками, а после наступления темноты наружу один за другим выезжали белые рефрижераторы — одинаковые, без надписей, похожие на огромные упаковки лекарств.
В первый раз я прибыл почти в полночь. Охранник в камуфляже без шевронов внимательно сверил пропуск, номер фуры и моё лицо, после чего поднял шлагбаум. На площадке уже стояли две машины. Одна была запечатана, вторая — открыта. Люди в белых халатах и перчатках торопливо переносили в её холодную глубину чёрные мешки.
Несоответствие бросалось в глаза сразу. Официальная перевозка погибших должна была сопровождаться журналами, понятными табличками и людьми, готовыми назвать учреждение. Здесь никто не представлялся без необходимости, на одежде не было эмблем, а номер моего пропуска сверяли тщательнее, чем состояние машины. Даже прожекторы направили не наружу, на дорогу, а внутрь двора, словно охрана боялась не проникновения, а того, что кто-то увидит происходящее.
Запах почти отсутствовал, и человек без опыта ничего бы не заметил. Но организм узнаёт присутствие смерти раньше, чем разум успевает подобрать слова. Обычно к формалину и металлу примешивается особый тяжёлый оттенок. Здесь же пахло резиной, горючим, морозным воздухом и чем-то непонятным, неуместно живым.
Ко мне подошёл усталый мужчина в тёмной куртке.
— Назар? Я Роман, старший смены. Закончат загрузку — отправишься. За городской чертой получишь маршрут по рации.
Он не выглядел ни строевым начальником, ни следователем. Обычный человек, давно привыкший проводить ночи на бетонной площадке, пока другие приезжают и исчезают за воротами.
— Внутрь не заходи, — предупредил Роман, кивнув на кузов. — Там уже всё размещено. Следи только за температурой.
Я подтвердил, что понял. Он протянул отдельную рацию и задержал на мне взгляд.
— Если на посту захотят осмотреть груз, сразу вызываешь меня по этому каналу. Сам двери не отпираешь, кто бы ни просил.
Предупреждение прозвучало тревожно, но я снова согласился. Ещё не заработанные деньги уже словно лежали у меня в кармане и не позволяли отступить. Задние створки с грохотом закрылись. Холодильная установка заработала, и её низкий гул стал похож на биение огромного металлического сердца.
Я поднялся в кабину и включил двигатель. Цифры на панели медленно опустились с шести градусов до пяти, затем до четырёх. Между кабиной и грузовым отсеком имелось узкое обзорное окошко; по краям стекла быстро проступил иней.
— Связь проверяем, — раздался голос Романа. — Слышишь меня?
— Хорошо слышу.
— Выходишь за город и ждёшь дальнейших указаний. На постах документы должны сработать. Они лежат в бардачке. И не пытайся никого спасать — просто веди машину.
Ворота разошлись, выпуская меня на пустые улицы. Светофоры безучастно меняли сигналы, хотя перекрёстки были почти безлюдны. Издалека долетали отдельные хлопки, глухой рокот и протяжные звуки тревоги. Я ехал медленно, чувствуя рулём каждую трещину в асфальте. В зеркале белый кузов плыл следом, как безжизненная ледяная глыба.
На первом посту папка действительно решила всё. Усталый проверяющий увидел штамп и строку о погибших, заметно побледнел и тут же вернул документы.
— Понятно. Проезжай, только не задерживайся.
К створкам он даже не подошёл. Махнул рукой и отвернулся, словно одного взгляда на машину ему было достаточно. Примерно через час трасса окончательно опустела. Навстречу изредка проходили тяжёлые грузовики и машины без обозначений. Местная радиостанция чередовала музыку с новостями, упрямо изображая нормальную жизнь.
В какой-то момент мне показалось, что в кабине стало жарко. Я посмотрел на дисплей: четыре, пять, семь градусов. Температура продолжала повышаться. Гул за стенкой сбился, приобрёл неровный, задыхающийся ритм. Когда число дошло до десяти, я включил аварийные огни и осторожно остановил фуру на обочине.
Над дорогой висело низкое свинцовое небо. Вокруг не было ни дома, ни человека, только уходящая во тьму трасса. В техническом отсеке агрегат работал, но изнутри доносились звяканье и скрежет. Я не разбирался в холодильных системах, однако понимал: если рост температуры не остановить, содержимое кузова вскоре невозможно будет ни скрыть, ни объяснить.
Руки начали дрожать. Я потянулся за рацией, и именно тогда из-за металлической стены послышался едва различимый глухой удар, словно кто-то собрал последние силы и коснулся её ладонью…
