— База, отвечает Назар. Неисправность холодильника, температура растёт.
Сначала из динамика шёл только шорох, затем на фоне заговорили несколько людей.
— Я Роман. Назови участок.
Я сверился с навигатором и ближайшим дорожным указателем.
— Примерно посередине между двумя городами.
— Понял. Кузов не открывай. Повторяю: двери не трогай. К тебе едут.
Связь оборвалась. Дисплей показывал двенадцать градусов, и число продолжало ползти вверх. Сквозь шум агрегата снова пробился тихий удар. Он был слишком слабым для незакреплённого ящика и слишком размеренным для неисправной подвески. Когда температура поднялась до четырнадцати, звук повторился. Я убеждал себя, что сознание обманывает меня из-за темноты, усталости и содержимого кузова, но сердце уже не верило этим объяснениям.
До задних дверей было всего несколько шагов. Ключи лежали в кабине, запоры не выглядели сложными, и на несколько мучительных секунд я представил, как срываю пломбу. Если внутри действительно находился живой, каждая минута в нагревающемся отсеке могла иметь значение. Но вокруг тянулась пустая трасса, помощи ждать было неоткуда, а приказ Романа звучал почти как предупреждение о засаде. Я метался между двумя страхами: открыть и увидеть то, после чего меня уже не отпустят, или остаться на месте и позволить неизвестному человеку стучать в стену до тех пор, пока он не замолчит.
Я несколько раз обходил фуру, прислушиваясь с разных сторон. Возле задних створок работавший агрегат заглушал всё. У кабины удары различались лучше, но теперь их могло и не быть. От этой неопределённости становилось хуже. Когда долго ждёшь звука, начинаешь находить его в щелчке остывающего металла, в движении ветки, в собственном пульсе. И всё же тот первый удар не был выдумкой — в этом я уже почти не сомневался.
Минут через двадцать впереди возникли фары. Белый рефрижератор остановился позади моей машины, оставив включённую аварийку. Из кабины вышел Роман. На бейсболку он натянул капюшон, шагал спокойно, но постоянно осматривал дорогу.
— Едва начал — и уже заставил меня выезжать, — сказал он вместо приветствия. — Что показывает?
— Доходило до четырнадцати. Сейчас снижается, но агрегат работает неровно.
Показания на табло снизились: сначала до десяти, затем до девяти градусов. Роман осмотрел корпус.
— Перегрелся. Если двери не открывал, ничего критичного. Ты ведь не открывал?
Я покачал головой. Он кивнул так, будто этот ответ предназначался не только ему, но и кому-то, кто мог слушать канал.
— Запомни главное правило. Что бы ни произошло — пожар, потоп или бунт покойников, — к задним створкам не подходишь. Понятно?
— Понятно.
Роман подсветил технический отсек фонарём, постучал ключом по металлу и осторожно поправил проводку. Обещать быстрый ремонт он не стал.
— Похоже, ремень закусило. До базы дойдёт, только скорость не набирай.
Пока Роман убирал инструменты, я наблюдал за ним. Он ни разу не посмотрел на задние створки. Его занимали только пломба и показания датчика, словно любые звуки из кузова заранее относились к теме, которую нельзя обсуждать. Такая сосредоточенность казалась страннее прямой тревоги: опытный старший должен был хотя бы проверить крепления, однако к дверям даже не приблизился.
Цифры вернулись к шести, затем к пяти. Можно было бы успокоиться, но я спросил:
— А если изнутри что-то слышно?
Роман резко повернул голову.
— Ты отвечаешь за дорогу и везёшь то, что указано в накладной. Остальное тебя не касается. Услышал?
В его тоне появилась грубость, зато в глазах промелькнуло не раздражение, а давний, вымотавший его страх. Он велел ехать следом и пообещал при необходимости взять фуру на буксир. Вскоре его машина шла впереди, моя держалась за ней. Холодильник снова гудел ровно, дисплей не поднимался выше пяти.
На разбитом участке фуру встряхнуло так сильно, что термос подпрыгнул в подстаканнике. И сразу вслед за толчком из кузова пришли три отчётливых удара. Не грохот сдвинувшегося груза и не дребезг крепления. Ровное, намеренное: тук — тук — тук…
