— Оксан, нечестно это. Зачем настолько жёстко? — Виктор опустил телефон, из которого продолжались материнские вопли. Теперь он смотрел испуганно, без прежних иллюзий. — Я думал, всем легче станет. Замучили пробки. Но там же кошмар начнётся, Людка маму сожрёт! Впусти домой. Ещё эклеры перевернулись, весь крем вытек…
Оксана подошла вплотную к калитке. Смотрела строго, уже без глухой ярости, как на ученика, которому предстояло усвоить урок.
— Послушай, уставший водитель. Вернуться домой ты сможешь. Я детей без папы оставлять не намерена. И тебя люблю, дурака. Только сегодня не пущу. В машине, на заднем сиденье, ещё одна сумка, тоже на неделю. Садись и дуй спасать маму. Разбирайся с тем, что вы вдвоём устроили у меня за спиной. Поживёшь недельку впятером с тётей Людой и хорьком. Вспомнишь, как пахнут метро и эстакада под окнами, и решишь, стоит ли отдавать наш дом ради маминых манипуляций.
Виктор сглотнул. Посмотрел на наглухо закрытую дверь таунхауса, потом на телефон: мать уже взывала о пощаде.
— А если управлюсь за три дня? Люду отправлю поездом, маме объясню, что огурцы на нашем газоне расти не будут?
— Управишься — через три дня приходи, — уголок Оксаниных губ чуть дрогнул. — Но новый ключ получишь, когда убедишь маму: распоряжаться моим домом ей нельзя. И в эти выходные газон косишь сам, вручную.
— Договорились, — выдохнул Виктор.
К машине он бросился так, будто за спиной уже щёлкали зубами догоняющие волки. Жужа весело тявкнула вслед. На подоконнике Барсик довольно прищурил жёлтые глаза и перелёг на другой бок. Оксана отправилась варить свежий кофе и наслаждаться тишиной. Перевоспитание — дело не быстрое. Оксана считала, что оно того стоит.
