Мирослава Павловна ворвалась в узкую прихожую съемной квартиры с таким видом, будто ей уже давно выдали ордер на это пространство. Она едва не снесла плечом вешалку, шумно поставила у стены объемистую сумку и бросила на тумбочку толстый каталог обоев. Глянцевые страницы распахнулись сами собой: полосы, завитки, тяжелые розы, золотистые узоры — все кричащее, липкое, совершенно чужое этому маленькому жилью.
Остап вошел следом и застыл у порога. Куртку он не снимал, только мял пальцами язычок молнии, будто от него зависело, чем закончится разговор. Взгляд его беспокойно бегал между матерью и женой. Ярина сразу поняла: он привел сюда не посредника, а тараном выставил вперед женщину, которой сам привык уступать во всем.
— Слушай внимательно, невестка, — сказала Мирослава Павловна вместо приветствия. — Раз деньги есть, значит, пора распоряжаться ими с умом. Квартиру оформите на Остапа, ключи передадите мне. Я уже прикинула, как там все обставить. Не люблю хаос.
Ярина медленно перевела взгляд с каталога на свекровь, потом на мужа. Из кухни тянуло слабым запахом вчерашнего чая, за стеной кто-то двигал стул, холодильник привычно подрагивал и гудел. Обычный вечер вдруг стал похож на нелепое заседание, где ее собственные накопления уже успели поделить без нее.
— Как интересно, — тихо сказала она. — Оказывается, у меня дома можно принимать решения обо мне, пока я просто стою рядом. Мирослава Павловна, вы, кажется, забыли одну мелочь: эти деньги я копила до брака. Тогда я еще даже не знала, что Остап существует.
— В семье нет твоего и моего, — резко ответила свекровь, расправляя на груди пестрый платок. — Жена должна думать не только о себе. Я всю жизнь в деревне крутилась: печь, огород, холод, спина больная. Имею право на городскую квартиру. Твои родители и так привычные, земля их держит. Пусть живут, где жили.
Ярина не вспыхнула и не перебила. Ее спокойствие, наоборот, стало плотнее, жестче.
— Моим родителям шестьдесят пять. В их доме после каждого ливня приходится подставлять тазики под потолок. Вам пятьдесят, и вы прошлым летом показывали всем новый фасад и свежий ремонт. Квартира покупается для моих родителей. Они переедут поближе к врачам, магазинам и нормальному транспорту. Мы с Остапом остаемся здесь и продолжаем копить на свое жилье. Это единственный честный вариант.
Остап наконец отлип от двери.
— Ярин, ну зачем так резко? Мама же не себе одной просит. Она рядом будет, поможет, поддержит. Твоим в городе тяжело станет, они к земле привыкли. А у мамы давление, ей поликлиника под боком нужна.
— У твоей мамы давление поднимается от каждой чужой радости, — сухо произнесла Ярина. — Остап, слушай внимательно: мои добрачные сбережения пойдут на жилье моим родителям. Твоя мать останется в своем отремонтированном доме. Обсуждать больше нечего.
Мирослава Павловна вскинула руку к груди, будто ей только что нанесли смертельную обиду.
— Ты слышишь, сын? Я к ней как к родной, а она меня за дверь. Ни уважения, ни благодарности. Корчит из себя хозяйку жизни.
— Сейчас вы стоите в квартире, за которую плачу я, — голос Ярины стал холоднее. — Дверь вон там. Пользуйтесь.
Свекровь схватила каталог, развернулась так резко, что сумка стукнула по косяку, и выкатилась на лестничную площадку, бормоча о неблагодарных молодых и позоре. Остап бросил на жену обиженный взгляд, словно именно она сорвала что-то прекрасное и семейное, и поспешил за матерью.
— Мам, подожди! Мы еще все решим, не горячись!
Ярина закрыла дверь и повернула ключ. Два сухих щелчка прозвучали особенно ясно. Она несколько секунд смотрела на замок и впервые позволила себе назвать происходящее без смягчений: ее муж не просто слушался матери, он считал ее границы чем-то временным и необязательным…
