После этого в квартире поселилось затяжное, липкое напряжение. Остап решил давить не криком, а обидой. За ужином он сидел над тарелкой так, будто перед ним лежала не еда, а доказательство чужой жестокости. Вздыхал, ковырял вилкой макароны, смотрел в окно и ждал, когда Ярина сама начнет разговор.
Она не начинала. Тогда он начинал сам.
— Мы семья, — говорил он тягуче, почти с упреком. — У семьи должны быть общие цели. Мама уже всем сказала, что переезжает. Представляешь, как она теперь будет выглядеть перед соседями?
Ярина наливала себе чай, ставила чайник на место и только после этого отвечала:
— Скажет, что передумала. Это проще, чем требовать у меня квартиру.
— Ты стала совсем каменная. Ради мужа можно было бы хоть раз уступить.
— Уступить — это поехать не в тот магазин, который мне удобен. Отдать твоей матери жилье за мои деньги — это уже не уступка, а саморазрушение. Остап, не испытывай мое терпение. Еще один вечер в таком духе, и разговор о разводе перестанет быть теорией.
Он отворачивался, сопел, делал вид, что страдает благородно и молча. В глубине души Остап был уверен: жена просто сопротивляется по привычке. Немного нажима, немного жалости, немного материнских слез — и она устанет. Так он привык видеть любые семейные споры: сначала женщина возмущается, потом смиряется с тем, что «так надо».
Мирослава Павловна думала точно так же, только действовала громче. Она уже не спрашивала, можно ли ей рассчитывать на квартиру. Она выбирала ее. Звонила Ярине в клинику, где та работала администратором и с утра до вечера держала в руках расписание врачей, нервных пациентов и десятки мелких проблем.
— Запоминай адрес, — командовала свекровь в трубку. — Дом недалеко от центральной улицы, второй этаж, лоджия широкая. Туда я ящики с рассадой поставлю. Завтра после обеда смотрим.
— Смотрите, — отвечала Ярина, отмечая перенос записи в журнале. — Мне это зачем?
— Как зачем? Деньги-то твои.
Ярина отключала вызов без злости, почти машинально. На работе ей хватало боли, паники, претензий и людей, уверенных, что их срочность важнее чужого времени. Но свекровь отличалась от них одним: она уже не просила и даже не торговалась. Она жила в выдуманной реальности, где чужие накопления превратились в ее право, а сопротивление Ярины было лишь временной помехой…
