Вечером он влетел в квартиру, швырнул куртку на пуфик и остановился перед Яриной. Она сидела за столом со стаканом кефира и была слишком спокойной для человека, которому собирались предъявлять обвинения.
— Ты нас унизила, — выдохнул Остап. — Мою мать выставили посмешищем.
— Твоя мать сама выбрала этот путь, когда решила заказывать мебель за чужой счет, — ответила Ярина, не поднимаясь. — Я уже сказала: моих денег вы не получите. Ни на квартиру, ни на диван, ни на красивый финал вашей фантазии.
— Тогда разводимся! — выкрикнул он.
Слово прозвучало как хлопок дверью. Остап явно рассчитывал, что Ярина побледнеет, вскочит, начнет уговаривать, обещать подумать, попросит не рушить брак. Он бросил перед ней последнюю карту, которую считал козырной.
Ярина поставила стакан на стол. Тихий стук стекла почему-то сразу сделал его крик лишним и пустым.
— Хорошо, — сказала она. — Разводимся. Детей нет, совместного имущества тоже. Вещи я тебе собрать помогу.
Остап растерялся. Гнев еще держался на лице, но под ним проступила детская обида.
— Ты серьезно? Из-за квартиры готова все перечеркнуть?
— Не из-за квартиры. Из-за того, что ты решил подарить меня вместе с моими деньгами своей матери. Ты предложил развод, я согласилась. Разговор окончен.
Она ушла в спальню, оставив его посреди комнаты. Когда-то Остап казался ей теплым, веселым, надежным. Они гуляли после работы, смеялись над мелочами, строили простые планы. Но общая жизнь постепенно снимала с людей декоративный слой. Под заботой обнаружилась привычка брать, под словом «семья» — желание распоряжаться, под обидой — уверенность, что Ярина должна уступить просто потому, что так удобнее.
На следующее утро Остап сменил тон. Ходил осторожно, говорил мягче, сам помыл посуду, оставив на сковороде жирные разводы, по дороге домой купил торт. Он решил, что буря миновала. Молчание Ярины принял за страх, ее собранность — за капитуляцию. В его голове все снова выстроилось удобно: жена остынет, мать подождет, квартира все равно окажется там, где «нужнее»…
