Они поднялись в западную часть дома, где находилась комната Соломии. На этом этаже музыка уже звучала глуше, словно праздник не решался подниматься туда полностью. Олеся остановилась перед дверью, неплотно прикрытой изнутри, и приложила палец к губам.
— Только смотрите. Не входите сразу. Ей нельзя испугаться ещё сильнее.
Богдан коснулся двери кончиками пальцев. Щель стала чуть шире, и всё, что он собирался сказать, пропало.
Соломия сидела на ковре возле кровати. Колени она подтянула к груди, плечи мелко вздрагивали, но звука почти не было. Так плачут не в начале боли, а после неё, когда крик уже сорвал горло и внутри остаётся только усталое, бесконечное дрожание. Рядом лежали два раскрытых чемодана. Вещи были сложены поспешно: одежда, книги, зарядное устройство, какие-то тетради, маленькая шкатулка, которую он когда-то видел у неё на столе. На покрывале лежал белый конверт.
В руках Соломия держала фотографию. Богдан узнал её сразу: море, ветер, девочка у него на плечах, её смех, его лицо без привычной деловой маски. Тогда он ещё умел быть рядом не по расписанию. Тогда ему казалось, что впереди у них столько времени, что его невозможно растратить.
Он понял всё раньше, чем Олеся успела сказать.
Соломия собиралась уйти.
Букет выскользнул из его пальцев и упал на ковёр. Розы легли у порога тихо, почти виновато.
— Письмо, — еле слышно произнесла Олеся за его плечом. — На кровати. Она писала его сегодня днём. Я увидела, когда убирала, поэтому звонила вам. Много раз.
— Вы мне звонили?
— С домашнего номера. Я уже думала, что не дозвонюсь никогда.
Богдан вошёл в комнату осторожно, стараясь не попасться дочери на глаза. Соломия сидела спиной к двери и не слышала его шагов. Он взял конверт. Бумага оказалась тёплой, будто ещё хранила её пальцы. Почерк был её — кругловатый, мягкий, но строки будто писались не ребёнком, а человеком, которому пришлось слишком рано понять цену одиночества.
«Папа, когда это письмо окажется у тебя, я уже уйду. Пожалуйста, не ищи меня сразу и не заставляй возвращаться. Я пыталась дождаться момента, когда ты сам заметишь, что я рядом. Я училась, выступала, старалась быть такой, чтобы тобой можно было гордиться. Я ждала тебя по ночам, когда ты говорил, что приедешь. А ты приезжал измученный, уходил в кабинет и смотрел на часы, словно я мешала тебе успеть на следующую встречу.
Мама тоже смотрит мимо. Она замечает платье, которое можно выбрать для приёма. Фото, которое можно показать гостям. Улыбку, которую удобно поставить рядом со своей. Но меня настоящую она не видит.
В нашем доме слишком много комнат, папа. Чужие люди говорят, что он прекрасный. А мне иногда кажется, что я в нём исчезаю, и никто даже не поднимает головы.
Не приезжай за мной, если сможешь. Лучше потеряться где-нибудь снаружи, чем оставаться невидимой там, где тебя должны были любить. Я любила тебя очень сильно. Наверное, и дальше буду. Просто больше не могу ждать, когда ты вспомнишь обо мне.
Соломия».
Он перечитал последнюю строку, хотя буквы уже расплывались. Одна слеза упала на лист, и чернила разошлись маленьким тёмным пятном. Внизу Ирина принимала гостей, поднимала бокал и, вероятно, улыбалась той совершенной улыбкой, которой умела закрывать любую трещину. А его дочь этой ночью собиралась исчезнуть из дома, где всё было куплено, кроме простого права быть услышанной.
— Боже… — голос Богдана сорвался. — Как я мог довести её до этого?
Олеся смотрела на него с болью, но в её взгляде не было мягкого утешения. Только строгая, почти суровая правда.
— Это не всё. Есть вещи, о которых вы должны узнать до того, как броситесь к ней.
— Что может быть важнее?
— То, из-за чего она вам не поверит, даже если сейчас вы упадёте перед ней на колени.
Он сделал шаг к дочери, но Олеся удержала его за рукав.
— Не так, господин Богдан. Не сейчас.
— Она уходит. Это моя дочь.
— Именно поэтому нельзя идти к ней с одной только виной. Ей много лет объясняли, что вы равнодушны. Что вам удобнее быть где угодно, только не рядом. Что работа для вас важнее её. Если вы появитесь сейчас, не зная всей правды, она решит, что вы испугались скандала, а не потерять её.
Богдан медленно повернулся.
— Кто ей это говорил?
Олеся опустила глаза. Ответ оказался таким близким, таким очевидным, что его молчание прозвучало громче имени.
— Пойдёмте, — сказала она. — Я покажу то, что прятала слишком долго.
Они спустились по служебной лестнице. Богдан шёл за ней коридорами, которых почти не знал. В его доме существовала целая скрытая география: узкие проходы, запасные двери, тёмные повороты, где не было ни люстр, ни ковров, ни зеркал. Здесь не притворялись. Здесь переносили подносы, слышали ссоры, собирали осколки и знали цену всему, что хозяева прятали за безупречным фасадом.
Олеся открыла маленькую комнату возле кладовой. Узкая кровать, тёмный шкаф, аккуратно сложенное покрывало, икона на стене, рамка с фотографией молодого мужчины. На снимке он был серьёзным, худощавым, с внимательными глазами. Богдан не знал его.
— Простите, что привела сюда, — сказала Олеся. — Но больше негде.
Она достала из-под матраса деревянную шкатулку. Лак на крышке потускнел, углы были стёрты, будто её открывали сотни раз, каждый раз с сомнением и страхом. Олеся поставила шкатулку на кровать перед Богданом.
— Сядьте.
Он сел. Дорогой костюм, тусклый свет, вытертое покрывало и розовый лепесток, всё ещё прилипший к его манжету, на мгновение показались ему частями разных жизней.
В шкатулке лежали конверты, детские рисунки, небольшие свёртки, перевязанные нитками, и синий бархатный мешочек.
— Всё это ваша дочь пыталась передать вам, — сказала Олеся. — Не один раз. Годами.
— Пыталась?
— Госпожа Ирина велела выбрасывать. После праздников, после концертов, после школьных побед. Всё, что Соломия делала для вас, попадало ко мне. Я должна была относить это в мусор.
Олеся провела пальцами по крышке.
— Но я не смогла.
Богдан открыл первый конверт. Детский рисунок был неровным: высокий мужчина в костюме, рядом маленькая девочка, между ними солнце с длинными лучами. Внизу крупными буквами: «Папа, я скучаю. Приезжай».
Память больно ударила. В тот день Ирина сказала, что Соломия капризничала и ничего не захотела ему дарить. Он тогда почувствовал укол обиды, но спрятал его под привычное: сам виноват, слишком много работаю. И снова уехал.
Следующее письмо было написано уже ровнее.
«Папа, сегодня я выступала. Я просила маму сказать тебе, но она ответила, что ты занят. Я всё равно представляла, что ты в первом ряду. Тогда руки меньше дрожали. Люблю тебя».
Богдан не знал ни о каком выступлении. Ему никто не сказал. Он открывал один конверт за другим и видел не бумагу, а годы, украденные по частям. Маленькая рука снова и снова тянулась к нему, а между ними стояла другая рука — взрослая, спокойная, уверенная в собственной безнаказанности.
В синем мешочке оказался тонкий золотой браслет с подвеской-сердцем. Богдан узнал его мгновенно. Это была вещь его матери, семейная память, которую он надел Соломии на крошечное запястье, когда она ещё не умела говорить. Ирина когда-то сообщила, что девочка потеряла браслет в парке.
— Она сказала Соломии, что вы забрали его назад, — почти беззвучно произнесла Олеся. — Будто решили, что такой подарок ей доверять нельзя.
Богдан сжал браслет в ладони. Внутри него поднялась не ярость даже, а пустота. Такая, в которой человек вдруг понимает: его обокрали не на деньги и не на акции. У него забрали годы любви, а он сам, своими отъездами, сделал это возможным.
— Почему вы всё это сохранили?
Олеся посмотрела на фотографию в рамке.
— Потому что я знаю, как больно, когда важные слова не успевают дойти. И как страшно потом держать в руках вещи, которые уже некому отдать.
Богдан хотел спросить о мужчине на снимке, но Олеся подняла ладонь.
— Потом. Сегодня сначала Соломия. И ещё кое-что, господин Богдан. Гораздо страшнее спрятанных писем.
В коридоре послышались шаги. Одни — лёгкие, резкие, узнаваемые по звону каблуков. Другие — тяжёлые, уверенные. Потом прозвучал смех Ирины, приглушённый дверью, и мужской голос, от которого Богдан похолодел.
Мирослав Руденко. Его партнёр, старый друг, крёстный Соломии. Человек, который сидел с ним за одним столом, делил сделки, поднимал бокалы за победы и стоял рядом на похоронах Даниила Савчука. Тот, кого Богдан слишком долго считал почти родным…
