Олеся мгновенно погасила свет и потянула Богдана к стене. Дверь осталась чуть приоткрытой, но темнота прятала их достаточно надёжно. Шаги приблизились и остановились буквально в нескольких метрах.
— Здесь можно говорить, — сказал Мирослав. — Только не повышай голос. Гости думают, я вышел на минуту.
— Мне нужно ещё раз пройти завтрашний порядок, — ответила Ирина. В её голосе не было ни волнения, ни вины. Только холодная деловая сосредоточенность. — После подписи он уже ничего не отменит?
— Ничего. Как только пакет акций уйдёт на мою структуру, совет поддержит меня. Документы подготовлены, цифры выверены. Богдан вернётся, когда всё будет закончено.
— А если он узнает раньше?
— Он далеко. Уверен, что закрывает свою главную сделку. Самое забавное, что к моменту его возвращения эта сделка будет уже не его.
Ирина тихо рассмеялась. Богдан узнал её смех и одновременно не узнал. Так не смеются с мужем, не смеются даже с врагом. Так радуются ловушке, которая наконец захлопнулась.
— Соломия может помешать, — сказала она после паузы. — Ты знаешь, как он реагирует на всё, что касается девочки. Даже при своей вечной занятости он может сорваться.
— Я предусмотрел и это. Когда он потеряет компанию, мы поставим вопрос об опеке. Отец, которого годами нет дома, без прежних средств, с сорванной репутацией и нервным срывом — не самый убедительный кандидат. Девочка останется с тобой. А потом привыкнет к новому порядку.
— Она упрямая.
— Упрямых ломают документами мягче, чем криком.
Богдан ощутил, как всё внутри него провалилось. Они говорили не только о бизнесе. Не только о бумагах, подписи, совете. Они говорили о Соломии, как о последнем имуществе, которое нужно правильно оформить.
Шаги удалились. Где-то хлопнула дверь. Только после этого Олеся снова включила свет. Богдан стоял неподвижно, плечом упираясь в стену. Руки дрожали так сильно, что он с трудом разжал кулак; браслет оставил на ладони красный след.
— Дышите, — прошептала Олеся. — Пожалуйста.
Он достал телефон. Экран показал двадцать семь пропущенных вызовов с домашнего номера. Номер был помечен как нежелательный. Богдан не делал этого. Он никогда не блокировал домашний телефон.
— Ваши звонки не доходили, — произнёс он глухо.
Олеся не стала отвечать. Молчание уже всё сказало.
В следующую минуту Богдан двигался быстро и почти беззвучно. Он прошёл в кабинет, приложил палец к биометрическому замку, дождался короткого щелчка. За старой картиной, доставшейся от отца, был сейф. Код он набрал с третьей попытки: пальцы плохо слушались.
Среди его собственных папок лежали три чужие.
Первая содержала документы о переводе акций на компанию, связанную с Мирославом. Подписи Ирины стояли там спокойно и ровно, как будто речь шла не о предательстве, а о покупке мебели. Во второй лежал проект заявления об опеке: Богдан описывался там отсутствующим, эмоционально нестабильным, неспособным заботиться о подростке. Третья папка заставила его ухватиться за край стола.
В ней были медицинские заключения на Соломию. Подготовленные заранее. Ложные, холодные, написанные так, чтобы представить девочку неуравновешенной и нуждающейся в закрытом наблюдении. Этот запасной ход должен был сработать, если она попытается уйти или заговорить.
Теперь картина стала цельной. Вечеринка отвлекала дом. Его отъезд давал время. Письма и звонки годами перехватывались, чтобы дочь не верила отцу. А если Соломия решится бежать, её можно будет объявить больной и спрятать за дверями учреждения. Они не просто отнимали у него дело всей жизни. Они строили клетку вокруг его ребёнка, заранее положив в карман ключ…
