Богдан забрал папки, закрыл сейф и вернулся в служебный коридор. Олеся ждала там со шкатулкой, прижатой к груди. В её лице не было прежней покорности. Страх остался, но рядом с ним появилась решимость человека, который больше не намерен молчать.
— Сегодня Соломию никто не заберёт, — сказал Богдан. Голос прозвучал непривычно ровно. — И вы расскажете всё, что знаете. Не мне одному. Тем, кто будет разбираться с этим официально.
— Я готова.
В этот момент из полумрака донёсся слабый голос:
— Олеся? Это вы?
Соломия стояла у поворота. В одной руке она сжимала фотографию, другой держалась за стену, будто ноги могли не выдержать. Увидев отца, она остановилась так резко, словно натолкнулась на невидимую преграду.
— Папа?
Богдан сделал шаг и тут же заставил себя остановиться. Ему хотелось подойти, обнять, удержать, но он впервые ясно понял: его желание сейчас не главное.
— Я вернулся, Соломийка.
Она покачала головой. На лице не было радости, только усталое недоверие.
— Ты не возвращаешься ко мне. Ты всегда возвращаешься между делами.
Эти слова оказались точнее любого обвинения. Богдан не стал спорить. Не сказал ни про рейс, ни про отменённые встречи, ни про предчувствие. Он опустился на одно колено прямо в коридоре и открыл шкатулку.
На пол легли рисунки, письма, свёртки, бархатный мешочек. Он достал браслет и положил его сверху.
— Я увидел это только сейчас. Клянусь, ни одно из твоих писем до меня не дошло.
Соломия смотрела на вещи так, будто видела призраков собственных лет. Потом медленно подняла рисунок с солнцем.
— Я помню его. Мама сказала, что передала тебе. Потом сказала, что ты посмеялся и велел больше не приносить такие глупости.
— Нет. Никогда. Я бы сохранил.
Она перевела взгляд на браслет. Лицо её изменилось: губы дрогнули, глаза широко раскрылись. Соломия протянула пальцы, но не взяла его сразу, будто боялась, что вещь снова исчезнет.
— Она сказала, ты забрал его. Потому что я потеряла твоё доверие.
Богдан поднялся очень медленно.
— Можно?
Соломия после долгой паузы протянула руку. Он застегнул браслет на её запястье. Подвеска легла на кожу, и между ними впервые за много лет возникло не объяснение, а тишина, в которой можно было дышать.
— Я не знаю слов, которые всё исправят, — сказал он. — Их, наверное, нет. Но я больше не хочу быть отцом, который существует только на фотографиях и в обещаниях. Я останусь там, где должен быть…
