Соломия заплакала. Уже не так, как в комнате, где она собирала чемоданы, а рвано, громко, с отчаянным облегчением человека, который слишком долго держался. Богдан не притягивал её к себе силой. Он стоял рядом, пока она сама не сделала шаг и не прижалась лбом к его плечу.
— У меня тоже есть кое-что, — сказала она через несколько минут. — Я не знала, пригодится ли. Просто… не могла больше делать вид, что ничего не слышу.
Она вернулась в комнату, сняла декоративную панель под тумбой и достала чёрную тетрадь. Страницы были исписаны плотно: даты, время, телефонные разговоры, фразы, подслушанные за дверями, фамилии, повторяющиеся слова, короткие пометки на полях.
— Я начала записывать давно, — призналась Соломия. — Сначала думала, что это глупость. Потом поняла: если в этом доме не записывать правду, она исчезает. Мама говорит одно, потом другое, потом уверяет, что я всё придумала. А бумага не спорит.
Богдан взял тетрадь двумя руками. Его дочь была не только одиноким ребёнком в большом доме. Она стала свидетелем. Маленьким архивариусом чужой лжи, которая привыкла проходить по коврам без следов.
В конце коридора появился старый Степан, дворецкий, служивший семье ещё при отце Богдана. Обычно он двигался неторопливо и держался безупречно прямо, но сейчас лицо его было напряжённым.
— Господин Богдан, уходить нужно немедленно. Госпожа Ирина поднимается наверх…
