Отказ прозвучал резче, чем Николай собирался. Он почти выкрикнул, что им пора, что дома слишком много работы и заходить они не будут. Улыбка Степана погасла, Марина отступила, а София испуганно убрала руку и спряталась за мать. Гром повернул голову к хозяину, не понимая внезапной перемены.
Не глядя соседям в глаза, Николай попрощался и дёрнул поводок. Пёс послушно пошёл рядом, несколько раз оглянувшись на девочку. Обратный путь мужчина преодолел почти бегом. Ему казалось, что вслед смотрят с осуждением, хотя Степан и Марина не произнесли ни слова.
У себя во дворе Николай захлопнул калитку и прислонился к ней спиной. Сердце колотилось так, словно он только что спасался от настоящей погони. Гром сел рядом и ткнулся носом в опущенную ладонь. В его взгляде не было упрёка — только терпеливое ожидание.
Стыд оказался тяжелее страха. Соседи не требовали признаний, не расспрашивали о пожаре и не пытались войти в его дом. Они всего лишь предложили чай. Николай впервые ясно увидел: одиночество давно перестало быть временным укрытием. Оно превратилось в клетку, которую он ежедневно укреплял собственными руками.
Больше всего его мучило выражение на лице Софии. Девочка решила, что сделала что-то неправильно, хотя резкость предназначалась не ей. Николай привык считать своё отшельничество личным делом, никого не затрагивающим. Теперь увидел, как его страх ранит совершенно посторонних людей. Признать это было неприятно, зато впервые появилось желание не просто спрятаться от стыда, а исправить сделанное.
Гром пережил голод, холод и человеческую жестокость, но всё равно позволил ребёнку прикоснуться к себе. Николай же цеплялся за давнюю трагедию и отталкивал тех, кто пришёл без злого умысла. Он опустился на корточки, обнял собаку и тихо признался, что поступил трусливо.
Вечером пёс несколько раз подходил к двери, будто ждал продолжения прогулки. Николай не решился выйти. Он приготовил ужин, долго сидел у печи и мысленно возвращался к лицам Степана, Марины и Софии. Особенно к тому мгновению, когда девочка без страха гладила Грома, а тот спокойно прикрыл глаза.
В памяти звучал и собственный грубый ответ. Николай пробовал представить, как мог бы сказать иначе: поблагодарить, честно признаться, что пока не готов, договориться о другой встрече. Ни один из этих вариантов не требовал раскрывать прошлое. Он сам превратил приглашение в допрос, которого никто не собирался устраивать, и это понимание лишало привычных оправданий.
Мужчина обещал себе, что при следующей встрече извинится. Возможно, даже примет приглашение. Эта мысль пугала, но уже не казалась невозможной. Впервые за годы за пределами ворот существовали не безликие чужие люди, а конкретная семья, знавшая его имя.
Николай не предполагал, что следующая встреча произойдёт гораздо раньше и не оставит времени ни для подготовленных слов, ни для осторожных решений. Уже утром над лесом повисла тяжёлая тишина, предвещавшая беду…
