Недели проходили, и зима понемногу отступала, хотя морозы всё ещё держали лес. Сытная еда и спокойствие преобразили Грома. Рёбра скрылись под крепкими мышцами, шерсть стала густой и блестящей, а второе ухо наконец поднялось. Из запуганного малыша вырос сильный подросток с внимательными янтарными глазами.
Он больше не считал пространство под кроватью единственным безопасным местом. Теперь Гром воспринимал дом и двор как свою территорию. Каждое утро первым выскакивал на крыльцо, обнюхивал свежие следы, осматривал деревья у забора и только после этого позволял Николаю выйти следом.
Пёс выбрал себе работу без всякого обучения. Пока хозяин колол дрова, Гром сидел в стороне и следил за каждым взмахом топора. Если Николай чинил крышу сарая, собака устраивалась в снегу так, чтобы видеть лестницу и ворота одновременно. При любом незнакомом шорохе уши поднимались, корпус напрягался, но беспричинного лая не было.
В доме они двигались как напарники, давно выучившие привычки друг друга. Гром знал, когда Николай потянется за ведром, когда поставит чайник и на каком месте оставит миску. Мужчина различал просьбу выйти, предупреждение о звере за забором и короткое довольное ворчание, которым пёс встречал новую порцию еды.
Появились и простые игры. Николай бросал во дворе толстую палку, а Гром возвращал её, но не отдавал сразу, заставляя хозяина тянуть за другой конец. Иногда пёс прятал рукавицу в снегу и с торжествующим видом наблюдал за поисками. Николай ловил себя на смехе — редком, хриплом от долгого бездействия, но настоящем. Дом перестал быть местом, где человек лишь пережидал очередной день.
Только ночи по-прежнему не подчинялись распорядку. Пожар возвращался во сне без предупреждения. Николай задыхался, отбивался от невидимых балок и звал людей, которых уже нельзя было вывести наружу. Раньше он после этого до рассвета сидел на полу, не решаясь снова закрыть глаза.
Гром быстро научился замечать тревогу. Сначала он спал у печи, потом перебрался к кровати, а однажды сам запрыгнул в ноги. Когда дыхание хозяина становилось тяжёлым, пёс подползал ближе, утыкался носом в шею и настойчиво толкал. Николай просыпался, хватался за густую шерсть и слушал ровное собачье сердце, пока настоящее не вытесняло огонь из памяти.
Эти пробуждения не исцелили его сразу. Шрам на лице и чувство вины никуда не исчезли. Но теперь между кошмаром и одиночеством стояло живое существо, которое не требовало объяснений. Гром просто оставался рядом, пока дрожь не проходила.
Николай был уверен, что собака помогает ему только дома. Он ещё не знал, что вскоре Грому придётся буквально вытащить хозяина из прошлого — посреди ясного дня, когда вокруг не будет ни огня, ни дыма…
