В ночь перед судебным заседанием я почти не спал. Марьяна легла раньше, но несколько раз заходила в кабинет, будто проверяла, на месте ли я, не сорвался ли, не изменилось ли что-нибудь в моей покорной усталости. Она говорила мягко:
— Завтра все закончится. Ты подпишешь бумаги, мы закроем историю с Юрием, а потом будем думать, как жить дальше. Я рядом, Данило.
Я кивал и смотрел в документы, хотя читать уже ничего не требовалось. Все было готово: материалы Веры, признание Романа, аудиозаписи, финансовое заключение Соломии, позиция адвоката. Наш представитель, холодный и точный Максим Гордейчук, дважды повторил мне по телефону: не спорить раньше времени, не реагировать на провокации, дать оппонентам раскрыться.
Утром Марьяна долго выбирала одежду. Она надела строгий элегантный костюм, подчеркивающий округлившийся живот, и у зеркала несколько раз меняла выражение лица — усталость, достоинство, тихая скорбь. Я наблюдал молча и думал, сколько лет принимал ее маски за правду.
В суд она явилась в окружении адвокатов Клима. Самого Руденко в зале не было, но его присутствие ощущалось в дорогих портфелях, самоуверенных улыбках и нетерпеливом постукивании пальцев по столу. Юристы вели себя так, будто пришли не на спор, а на оформление заранее купленной победы. Марьяна села чуть в стороне, укуталась платком и время от времени прикладывала к глазам кружевной платочек…
