Дома пахло травяным настоем и ее духами. Раньше этот запах означал для меня покой, теперь он застрял в горле, как дым. Марьяна вышла в прихожую с глянцевым каталогом мебели для детской. Лицо у нее светилось, глаза блестели от радостного волнения.
— Данило, посмотри, какие кроватки, — сказала она, поднимая каталог. — Я весь день выбирала.
Я заставил себя улыбнуться и обнять ее. Пальцы легли на знакомые плечи, а внутри все сжалось от отвращения и ледяной беспомощности. За ужином она рассказывала о светлых обоях, деревянной кроватке, мягком ковре, по которому наш будущий ребенок будет ползать. Потом накрыла мою ладонь своей и тихо сказала:
— Мы столько лет ждали. Теперь главное — не испугаться, правда?
Кусок еды застрял у меня в горле. Перед глазами стояли бланки с печатями и слова Богдана о невозможности. Я кивал, отвечал коротко, будто просто устал после тяжелого дня, и не смотрел жене прямо в глаза. Боялся, что она увидит там не счастье, а пожар.
Она принимала мою сдержанность за усталость и ласково суетилась вокруг. Подкладывала салат, спрашивала, не слишком ли крепкий чай, рассказывала, что будущим отцам полезно разговаривать с ребенком еще до рождения. Каждая такая фраза царапала, но я держал лицо. Я видел ее руки — те самые руки, которые по утрам поправляли мой воротник, — и думал, как спокойно они теперь раскладывают передо мной чужую ложь, словно чистые приборы к ужину. В этой бытовой естественности было что-то страшнее открытого скандала.
На следующий день испытание продолжилось. Марьяна уговорила меня поехать в торговый центр. Она ходила между рядами детских вещей, трогала крохотные пинетки, прикладывала к груди маленькие боди, заставляла меня катать коляски по гладкому полу, проверяя амортизацию. Со стороны мы, наверное, выглядели поздней счастливой парой, наконец получившей подарок судьбы. Я же чувствовал себя актером, которого заставили играть в чужой пьесе, где каждая реплика унижает…
