Особенно тяжело стало у витрины с маленькими шапочками. Марьяна выбрала одну — мягкую, светлую, почти невесомую — положила на ладонь и вдруг посмотрела на меня с такой нежностью, что я на секунду почти усомнился в собственном знании. Так искусно она владела лицом, голосом, паузой. Но стоило вспомнить кабинет Богдана, и сомнение сменялось холодным стыдом за слабость. Я понял: человек, слишком долго проживший мечтой, опасно легко становится пленником того, кто умеет эту мечту изображать.
Поздней ночью я ушел из спальни в кабинет на первом этаже. За окном шумели сосны, ветер гнал по небу рваные черные тучи, в комнате размеренно тикали напольные часы. Я сел в кресло, сжал виски руками и впервые признал, что не выдерживаю. Железная дисциплина, которой я гордился на переговорах, дала трещину. Жить под одной крышей с женщиной, которая каждую минуту превращает мою мечту в декорацию для обмана, оказалось выше человеческих сил.
Вечером, когда Марьяна вошла в гостиную с чашкой чая, терпение оборвалось. Я подошел к двери, повернул ключ и произнес так ровно, что сам испугался собственного голоса:
— Сядь, Марьян. Нам нужно поговорить без игры.
Она моргнула, на лице мелькнула настороженность, но привычная мягкость почти сразу вернулась. Я достал из папки медицинские бланки и положил их на журнальный столик.
Бумага легла на стекло почти беззвучно, но мне показалось, будто на стол упали камни. Марьяна не сразу протянула руку. Сначала посмотрела на меня, проверяя, можно ли увести разговор в привычную сторону: усталость, нервы, давление, лишние подозрения. Я видел, как напряглась тонкая мышца у ее виска. За годы брака я изучил это лицо до мельчайших движений и впервые понял, что раньше сам не хотел читать многие из этих знаков.
— Это мои анализы, — сказал я. — Свежие. Официальные. Я полностью и необратимо бесплоден. Твой ребенок физически не может быть моим. Сейчас ты назовешь мне имя его отца…
