— Ты обокрала собственного деда, Маша, — сказал дядя Сергей так громко, что ложка у соседки Татьяны звякнула о край поминальной тарелки. — И теперь еще строишь из себя сироту у гроба.
В кухне сразу стало тесно, хотя люди сидели молча и почти не двигались. Над столом висел тяжелый запах вареной картошки, восковых свечей и мокрых пальто. Я стояла у мойки с полотенцем в руках и чувствовала, как ткань намокает от моих пальцев, хотя я ничего не вытирала. На табурете у окна сидела мама, Елена, с опухшими веками. Она подняла глаза на брата, потом на меня и снова опустила их в чашку с холодным чаем.
— Сережа, не надо сейчас, — тихо сказала она.
— А когда надо? — он хлопнул ладонью по папке, которую принес с собой, как будто шел не на поминки, а на разбор в контору. — Карточка пустая. Наличные исчезли. Дом в запустении. И кто сидел с Николаем Петровичем последние месяцы? Она. Любимая внучка.
Я хотела ответить, но горло сдавило так, будто внутри застряла рыбья кость. Деда еще утром увезли с кладбища, земля на венках не успела подсохнуть, а за столом уже делили его дом, сарай, старую яблоню и каждую банку с вареньем. Артем, мой младший брат, поднялся из-за стола, сжал кулаки и прохрипел: — Ты за словами следи.
Дядя даже не повернул к нему головы. Он смотрел только на меня. Под его ногтями темнела сухая грязь, а от куртки тянуло сыростью и резким аптечным запахом. Я вспомнила, как дед перед смертью повторял, чтобы мы не подходили к погребу за домом, не трогали новый замок и не слушали тех, кто будет торопить. Тогда мне казалось, что он просто путается от болезни. Теперь Сергеевы глаза были слишком настойчивыми, слишком испуганными, и я впервые подумала, что дед ничего не путал…
