После поминок гости уходили неловко, стараясь не смотреть на меня. Татьяна из соседнего дома задержалась у порога, сжала мою руку своей горячей ладонью и шепнула: — Не подписывай ничего сегодня. У покойника язык уже молчит, зато у живых руки длинные.
Я кивнула, хотя не понимала, о чем она. Во дворе под желтой лампочкой блестели лужи. За сараем темнела низкая кирпичная пристройка с жестяной крышей. Дверца погреба была закрыта на толстый навесной замок, не дедов старый, а новый, с черной резиной по бокам. На дверце висела записка дядиным почерком: «Не открывать. Опасно. Продажа после оценки».
Мама собирала со стола тарелки так бережно, будто они могли рассыпаться от взгляда. Я помогала молча. Когда мы остались втроем, она села у плиты и вдруг сказала: — Маш, может, правда продать? Мне одной этот дом не потянуть. Сережа говорит, покупатель хороший, деньги сразу.
— Ты ему веришь? — спросил Артем.
Мама дернулась, словно он ударил ее. — Я больше не знаю, кому верить. Отец последние недели никого не подпускал к погребу, по ночам ходил туда с фонарем. Разговаривал сам с собой. То провода какие-то тянул, то батарейки покупал. А потом упал во дворе. Сердце не выдержало, врачи же сказали.
Я вспомнила деда в старом свитере, как он сидел на лавке и грел ладонями эмалированную кружку. В последние дни он прислушивался к земле так, будто под ней кто-то ворочался. Когда я смеялась, он сердился, но не зло, а беспомощно: «Не суйся вниз одна. Там не пустота. Там дышит». Я тогда приносила ему таблетки и думала, что старость забирает у человека даже простые слова.
Артем нашел под подушкой деда маленький конверт, пока перестилал кровать. На нем было написано моим именем, криво, будто рука дрожала. Внутри лежал сложенный вчетверо листок: «Документы не у Сережи. Ищи зеленую тетрадь. В погреб не ходить без Дороша». Я перечитала записку три раза, и буквы начали расплываться. За стеной, со стороны двора, что-то глухо щелкнуло, потом стихло, как остановившееся дыхание…
