Виктор Дорош жил через забор и всю жизнь чинил людям проводку, насосы и домофоны. Утром он пришел сам, не позвонив, в ватной куртке и с пакетом булочек. На его седых усах дрожали капли дождя. Он поставил пакет на стол и сказал без приветствия: — Николай звал меня на понедельник. Не успел.
— Зачем? — спросила я.
Виктор посмотрел на маму, потом на Артема. — Насос проверить. Вентиляцию. И тетрадку забрать, если его не станет. Только я вчера не полез. Сергей у ворот крутился, а я старый, мне с дураками бороться уже здоровья нет.
Мама прижала ладони к вискам. — Господи, какой насос? Что вы там с отцом устроили?
— Не мы устроили, Лена, — устало сказал Виктор. — Мы только держали, чтобы не рвануло людям под ногами. Сначала я сам не верил. Николай думал, сырость, газы, старая яма. А потом нашел за старой кладкой скрытую нишу с ящиками. С маркировкой, которую лучше без специалистов не трогать.
В кухне стало так тихо, что слышно было, как в батарее перекатывается вода. Я спросила, почему дед не заявил сразу. Виктор долго тер переносицу, будто стыдился чужого ответа. — Потому что подписи стояли его и Сергея. Старый договор на хранение оборудования. Николай думал, что пустил к себе соседского предпринимателя на месяц, а оказалось, его сделали крайним. Он собирал доказательства, хотел через юриста, без шума. Боялся, что вас всех потащат за ним.
К полудню пришел Сергей. Он был бледный, небритый, но держался нагло. Сказал, что заберет дедов инструмент и ключи для оценщика. Увидев Виктора, он застыл на пороге. Лицо у него на секунду стало детским, обиженным, потом снова затвердело. — Старик, ты опять пугаешь женщин своими байками?
— Байки у тебя в папке, — ответил Виктор. — А внизу железо, которое уже десять лет потеет.
Сергей шагнул ко мне. — Не лезь туда. Слышишь? Ты думаешь, докажешь, что я плохой, и станешь хозяйкой? Там все оформлено на деда. Первой спросят с любимой сиделки. И за карточку тоже.
Он ушел, хлопнув калиткой так, что с яблони посыпались мокрые листья. Я стояла посреди двора и смотрела на черный замок. Страх был липкий, противный, но под ним поднималась злость, от которой наконец согрелись пальцы. Я поняла, что если сейчас отступлю, дед так и останется сумасшедшим стариком в чужих разговорах, а я — воровкой в глазах семьи…
