В гостиной стало так тихо, что за стеной было слышно щелчок отопления. Марьяна смотрела на бумаги, и я видел, как ее лицо постепенно теряет цвет. Несколько секунд она не двигалась, словно внутри нее с бешеной скоростью перебирались варианты спасения. Сказка о чуде рассыпалась под тяжестью двух листов, но сдаваться она не собиралась.
Я ожидал крика, отрицания, обвинений в недоверии, попытки сослаться на ошибку лаборатории. Но она молчала слишком долго. Это молчание сказало больше любых слов. В нем не было потрясения невиновного человека. В нем работал ум, застигнутый врасплох. Марьяна опустила глаза, затем снова подняла их на меня, и я увидел, как быстро на ее лице рождается новая роль. Не жена, не будущая мать, не женщина, обманутая обстоятельствами, а актриса, вынужденная менять маску прямо на сцене.
Вдруг она упала передо мной на колени, закрыла лицо руками и зарыдала так громко, будто это я разрушил ее жизнь.
— Данило, прошу, выслушай, — говорила она сквозь всхлипы. — Я виновата. Я знаю. Это была ошибка, страшная, пьяная, случайная. Я каждый день себя ненавидела.
Когда-то этот вид сломал бы меня. Я поднял бы ее, прижал к себе, стал бы искать оправдания, потому что слишком боялся новой потери. Но теперь жалость не шевельнулась. Передо мной стояла не несчастная женщина, а человек, который неделю заставлял меня гладить чужую ложь по животу.
Марьяна вцепилась в край моей куртки, подняла мокрое от слез лицо и заговорила быстрее:
— Это случилось на том загородном корпоративе. Я плохо себя помню, выпила больше, чем надо. Юрий… он воспользовался этим. Он давно, наверное, что-то ко мне чувствовал, но молчал из-за тебя. А тогда все сорвалось.
Имя Юрия ударило сильнее диагноза. Я даже не сразу понял смысл фразы. Мой партнер, институтский брат, человек, с которым мы делили последние деньги, спали по три часа, вытаскивали фирму из провалов, сидел за нашим столом, ел ее супы, смеялся вместе со мной. И она утверждала, что именно он.
Марьяна продолжала, прижимаясь лбом к моим коленям:
— Я молчала, потому что боялась уничтожить вас обоих. Тебя, вашу дружбу, компанию. Он виноват, Данило. Я не хотела, чтобы ты страдал. Я стала жертвой его слабости.
Она говорила ровно те слова, которые должны были попасть в цель. Не просто измена, а удар друга. Не ее сознательный выбор, а чужая подлость. Не разрушение семьи, а попытка «сберечь» меня. В другой ситуации я, возможно, услышал бы фальшь в слишком удобной конструкции, но тогда боль била по самым чувствительным местам. Марьяна знала, что Юрий для меня не внешний человек, а часть жизни, и потому ее версия мгновенно превратила мою обиду в слепую ярость.
Гнев поднялся так резко, что в глазах потемнело. Я перестал слышать ее всхлипы. В голове осталось только имя Юрия, повторяющееся с каждым ударом крови. Я грубо высвободился, схватил ключи от машины и пошел к выходу.
— Я еду к нему, — бросил я через плечо. — Пусть молится, чтобы у меня хватило разума не добить его на месте.
Снаружи лил холодный дождь. Рубашка мгновенно промокла, но мне было все равно. Машина сорвалась с места по мокрому гравию, а я давил на газ, почти не чувствуя дороги. В голове вспыхивали обрывки прошлого: Юрий, смеющийся на студенческой кухне; Юрий, спящий на рулонах чертежей после ночного аврала; Юрий, который однажды отдал мне последние деньги, чтобы закрыть зарплату бригаде. Эти воспоминания не смягчали ярость, а делали ее тяжелее. Чем больше было доверия, тем чудовищнее казался удар. В ту минуту я был уверен, что мчусь к предателю…
