В то же утро Марьяна ехала за машиной. Рядом в такси сидели Нестор Алексеевич и Платон Сергеевич. Они почти не говорили, только изредка обменивались короткими взглядами, а Марьяна смотрела на серые дома за окном и старалась привыкнуть к внутренней тишине. Ещё недавно сама мысль о встрече с Ириной заставила бы её дрожать. Теперь дрожи не было. Осталось только ясное, холодное желание забрать своё.
Дом Ирины стоял в старом квартале возле бывших мастерских. В подъезде пахло мокрыми тряпками, дешёвой едой и холодным бетоном. На третьем этаже Нестор Алексеевич нажал кнопку звонка. За дверью послышались торопливые шаги, затем щёлкнул замок.
Ирина открыла в домашнем халате, волосы были спрятаны под полотенцем. Увидев Марьяну и двух мужчин, она побледнела и попыталась захлопнуть дверь, но Платон Сергеевич спокойно придержал её ладонью.
— Ирина Михайловна Гончар? — Нестор Алексеевич показал удостоверение. — Автомобиль Nissan X-Trail зарегистрирован на Марьяну Васильевну Ковальчук. Мы сопровождаем собственницу. Если ключи и документы не будут переданы добровольно, последует заявление о незаконном удержании машины.
— Я не знала, — быстро заговорила Ирина, пятясь в прихожую. — Денис говорил, что машина его. Что он разводится. Что жена давно…
— Теперь знаете, — перебила Марьяна. Голос прозвучал спокойно, и она сама удивилась этому спокойствию. — Вы ездили на машине женщины, у которой муж забирал зарплату и оставлял ребёнку копейки. Верните документы и ключи.
Ирина исчезла в комнате и вернулась со связкой и папкой. Руки у неё тряслись так сильно, что ключи звякнули об пол. Марьяна наклонилась, подняла их, проверила документы и вышла, не оборачиваясь. Только в лифте она впервые глубоко вдохнула — так, будто до этого много дней дышала наполовину.
В тот же день Раису Аркадьевну отпустили до дальнейшего разбирательства, взяв с неё письменное обязательство являться по вызову. Из здания она вышла согнувшаяся, в измятой одежде, с серым лицом. Две ночи отняли у неё прежнюю самоуверенность: теперь от неё пахло сыростью, чужим потом и страхом.
Она дошла до остановки и опустилась на скамейку. Сердце било неровно, в груди давило, перед глазами расплывались тёмные пятна. Раиса Аркадьевна хотела подняться, но ноги не послушались. Она схватилась за край пальто, качнулась и упала на асфальт, ударившись виском о скамейку. Боль вспыхнула резко и сразу отступила, словно мир вокруг погрузили под воду.
Скорая приехала быстро. Фельдшер Омельян Павлович, усталый мужчина с резкими складками у губ, по одному взгляду понял: времени мало. Инфаркт был тяжёлым, давление падало, пульс едва прощупывался. В машине ей поставили капельницу, подключили аппарат, и всю дорогу он молча следил за монитором.
В реанимации дежурил врач Луценко, рядом работали две медсестры — Валя и Тоня. Они действовали быстро и без лишних слов: снимали показатели, вводили лекарства, меняли системы. Раиса Аркадьевна слышала их голоса глухо, словно между ней и остальным миром натянули толстый слой ваты.
Когда опасность миновала, Валя вышла к служебному входу и встретила знакомую Жанну из соседнего отделения. Та спросила, правда ли у них лежит женщина, которая пыталась забрать квартиру у дочери пенсионера и пугала его смертью. Разговор занял меньше минуты, но этого хватило.
Вернувшись, Валя тихо пересказала услышанное Тоне. Они переглянулись. Уход за пациенткой не прекратился, но стал холодным. Когда Раиса Аркадьевна попросила воды, ей кивнули и будто забыли почти на час. Капельницу меняли резко, игла вошла не сразу, и никто не стал извиняться.
К вечеру врач Луценко посмотрел кардиограмму и анализы.
— Сердце теперь придётся беречь постоянно, — сказал он сухо. — Инвалидность почти неизбежна. Считайте удачей, что остались живы.
Раиса Аркадьевна лежала под тусклым светом и смотрела на тёмный развод на потолке. Она думала о камере, о не подписанной дарственной, о сыне, который не звонил, и о том, что страх, которым она так легко пользовалась против других, теперь поселился в ней самой…
