Он представлял, как войдёт в дом, как Лада обнимет его на пороге, как будет смеяться над старым вещмешком и ворчать, что он опять приехал без нормальных вещей. Представлял печь, чай, её тетради на столе, разговоры до ночи. Эти простые картины казались почти неловкими после жизни, где ценились другие навыки. Но именно за ними он и ехал: за правом стать обычным отцом, пусть и с большим опозданием.
Иногда он ловил себя на страхе перед этой обычностью. На службе всё было ясно: приказ, задача, маршрут, риск, результат. Дома же нужно уметь спрашивать, как прошёл день, слушать ответы, не давать советов раньше времени, помнить, где соль и когда у дочери школьное собрание. Марко не был уверен, что умеет всё это. Но впервые за долгие годы хотел учиться.
Лада была его единственным ребёнком. Когда умерла жена, девочке было пятнадцать. Марко тогда жил между службой и домом, между приказами и попытками быть отцом. Получалось плохо. Он помнил выпускной, на который не приехал, потому что его группа сидела в засаде далеко в горах. Помнил её голос по телефону — взрослый, слишком спокойный для девочки. Помнил, как потом она сказала: «Я понимаю», и именно это понимание стало тяжелее любой обиды.
Она выросла сильной, упрямой, с болезненным чувством справедливости. Окончила педагогический институт и, вместо того чтобы остаться в большом городе, уехала работать учительницей литературы в далёкий посёлок у большого хвойного леса. Писала ему короткие сообщения: дети хорошие, школа старая, печь дымит, зато лес красивый. Марко читал их в разных местах и всё обещал себе: вот уйду, приеду, буду рядом.
Отставка пришла поздно, но пришла. Квартиру в центре большого города он обменял на старый деревянный дом на окраине того самого посёлка. Ему хотелось простых вещей: утром колоть дрова, чистить снег, топить печь, чинить забор, пить чай с дочерью на кухне. Быть тем человеком, которого ей когда-то не хватало.
Автобус натужно взревел, переваливая через заснеженный подъём, и посёлок открылся снизу: покосившиеся деревянные дома, несколько серых двухэтажек, дым из труб, заколоченное здание бывшего клуба, собаки на площади. Старый лесопильный завод давно стоял мёртвым. Люди выживали как могли: кто охотой, кто шишкой, кто случайной работой на частных пилорамах.
Марко вышел на конечной, закинул вещмешок на плечо и глубоко вдохнул морозный воздух. Здесь пахло хвоей, дымом, снегом и тишиной. Дом стоял на крайней улице, почти у самого леса. Дальше начинались густые деревья.
Калитка была закрыта на навесной замок. Двор не чищен. Ночная пороша успела подровнять снег, и свежих следов у калитки уже не было. Марко остановился. Был выходной, Лада должна была быть дома. Она жила здесь, пока он оформлял последние бумаги по переезду.
Он открыл замок своим ключом, вошёл во двор, потом в сени и избу. Внутри было холодно. Печь не топилась со вчерашнего дня. На кухонном столе стояла недопитая кружка чая, покрытая тонкой плёнкой, рядом лежала раскрытая тетрадь с ученическими сочинениями. Дом выглядел не пустым, а оставленным посреди движения, будто человек встал на минуту и не вернулся…
