Местная больница пахла хлоркой, старым линолеумом и кипячёным бельём. Этот казённый запах был одинаков в сотнях таких учреждений: усталость, бедность, терпение. Дежурная медсестра попыталась остановить Марко у поста, сославшись на поздний час, но, встретившись с его взглядом, молча отступила и показала на дверь в конце коридора.
Потом она долго будет рассказывать санитарке, что не испугалась, а просто поняла: этого человека бессмысленно останавливать. Он не ругался, не требовал, не размахивал документами. Вежливо спросил номер палаты, но в его вежливости была такая неотменяемость, что любая инструкция показалась тонкой бумажкой перед ветром. Медсестра лишь тихо предупредила:
— Не будите её резко.
Марко кивнул благодарно.
Лада спала на узкой железной койке. Под серым одеялом она казалась совсем худой. На бледном лице темнел багрово-синий синяк, скула была рассечена и заклеена пластырем, левая рука лежала поверх одеяла в тугой лангете. Марко тихо сел рядом на шаткий табурет и долго смотрел на дочь.
Перед ним лежала взрослая женщина, учительница, упрямая защитница своей школы. А видел он маленькую девочку с косичками, которая когда-то бежала к нему через двор, падала, разбивала коленку и плакала, пока он не дул на ранку. Тогда он мог забрать боль простым отцовским жестом. Сейчас боль была другой.
Лада тихо застонала во сне. Ресницы дрогнули, глаза открылись. Узнав его, она попыталась улыбнуться.
— Папа… ты приехал?
— Приехал, Лада. Я здесь.
Он осторожно взял её здоровую руку. Она была горячей и слабой.
— Они пришли вечером, — прошептала Лада. — Требовали, чтобы я забрала заявление. Я сказала, что не заберу. А они…
Голос сорвался. В глазах выступили слёзы — не только от боли, но и от унижения, которое оказалось тяжелее синяков. Она пыталась держаться перед учениками, директором и теми, кто угрожал ей раньше. Но при отце эта броня треснула. Слишком долго она доказывала всем, что не боится, и слишком мало у неё было права признаться, что боится.
— Мне страшно, папа. Руденко сказал, что в следующий раз они не будут просто пугать.
— Тише. Больше никто к тебе не придёт.
— Папа, не надо, — она тревожно посмотрела на него. — Я знаю, каким ты был. Но их много. У них охрана, деньги, связи, местная полиция смотрит в другую сторону. Я не хочу, чтобы тебя убили из-за меня. Давай уедем. Продадим дом, вернёмся в город, куда угодно.
Марко погладил её по волосам осторожно, почти невесомо.
— Мы не будем бежать. Стоит один раз побежать от шакалов — они всю жизнь будут гнать тебя, пока не загонят в угол. Их надо отучать от человеческого мяса. Спи. Набирайся сил. Я вернусь утром.
Лада хотела возразить, но сил не было. Она смотрела на отца и видела в его лице каменную решимость, от которой бесполезно отговаривать. В детстве эта решимость забирала его из дома на месяцы. Теперь она должна была удержать его рядом. И от этого ей было одновременно страшно и спокойно. Если Марко сказал, что никто не придёт, он сделает всё, чтобы эти слова стали правдой…
