Состав дёрнулся. Где-то впереди звякнули сцепки, вагон качнуло, и поезд пополз от платформы, постепенно набирая ход. За окнами остались огни станции, потом редкие фонари, затем только тёмная снежная пустота. Колёса застучали ровно и убаюкивающе. Вагон входил в ночной порядок: шорох пакетов, плеск кипятка, тихие разговоры, щёлканье замков, скрип лестниц.
Марко нравилось это первое, ещё не испорченное состояние дороги. В нём было что-то честное: люди устраиваются, привыкают к чужим локтям, делят кипяток, договариваются, кто когда выключит свет. Временное тесное общежитие, где все знают, что утром разойдутся навсегда, а потому стараются не мешать друг другу слишком сильно. Он лежал и слушал этот хрупкий порядок, пытаясь поверить, что можно просто ехать. Быть никем для всех этих людей. Не ждать удара.
Через пару часов за окнами стояла плотная темень. Тусклые жёлтые лампы делали лица пассажиров усталыми, почти восковыми. Мать поправляла сыну одеяло, старик под Марко кряхтел, снимая ботинки, мужчина в очках переворачивал страницу, но палец слишком долго задерживался на одной строке.
Марко не спал. Он находился в той неглубокой дремоте, где тело отдыхает, а слух не отпускает мир ни на секунду. Такой сон появляется не у всех — только у тех, кто слишком долго жил в местах, где полное расслабление может стать последней ошибкой. Он слышал шаги Ярины, кашель старика, шёпот женщины, хлопок тамбурной двери, тихое урчание кипятильника. Дыхание оставалось ровным, но сознание держало вагон в невидимой сетке внимания.
Он давно не носил форму, не отдавал приказов и не получал их по закрытым каналам, однако тело продолжало жить по старым законам. В любом помещении оно само искало выходы, тяжёлые предметы, глухие углы, людей, которые слишком долго смотрят в одну точку. Иногда Марко сердился на себя. Отставка должна была принести покой, а принесла только отсутствие расписания. Внутренний караул никто не снимал.
На крупной промежуточной станции поезд задержался почти на двадцать минут. Яркий свет платформы ударил в окна, задремавшие пассажиры недовольно заворочались, снаружи загудели голоса. Именно там вместе с морозом, запахом дешёвого пива и холодного табака в вагон вошла беда.
Дверь тамбура распахнулась с грохотом, будто её ударили плечом. Внутрь ввалились четверо. Шумные, крупные, развязные, с красными лицами и мутным блеском в глазах. Кожаные куртки, спортивные штаны, тяжёлые ботинки с острыми носами — одежда людей, которые застряли в чужом прошлом и всё ещё считали хамство силой. В тесный вагон сразу втянулся кислый дух перегара, лука и дешёвого алкоголя. В одной из сумок негромко звякнуло стекло, но услышали это все…
