В эту секунду Ярина особенно остро почувствовала собственную молодость. Форма, бейдж, правила, должностные инструкции — всё это вдруг стало тонкой тканью перед чужой наглостью. Она знала, что за ней стоят порядок, расписание, начальство, закон. Но ни один из этих больших невидимых защитников не помещался сейчас в узком проходе между ней и пьяным громилой.
— Смотрите-ка, начальство пришло, — протянул Лось, поднимаясь. Его плечи почти перекрыли проход. — Ты чего такая строгая, красавица? Устав нам читать будешь?
— Я обязана предупредить, — Ярина сделала шаг назад, но голос ещё держала. — Если вы не прекратите, я вызову старшего смены и наряд на ближайшей станции.
— Да зови хоть весь состав, — вмешался один из молчавших. — Мы люди спокойные. Посидишь с нами, выпьешь, договоримся.
Лось протянул руку и схватил проводницу за локоть. Движение было тяжёлым, хозяйским. Ярина вскрикнула, бельё выскользнуло из её рук и белой стопкой упало на грязный пол.
— Отпустите. Мне больно.
— Не дёргайся, — он притянул её ближе, обдав перегаром. — Я же по-хорошему.
Вагон слышал. Все слышали. Мужчина в очках медленно повернулся к стене и натянул одеяло на плечо. Отец семейства обнял жену и закрыл глаза, хотя лицо у него стало напряжённым. В начале вагона молодые пассажиры глубже вставили наушники. Каждый нашёл оправдание: их четверо, они пьяные, неизвестно, что в сумках, у меня семья, это не моё дело, она проводница, пусть зовёт начальство.
Оправдания были разными, но звучали внутри одинаково — тихо и торопливо, как молитва человека, который хочет прежде всего спасти себя. Кто-то даже злился на Ярину: зачем подошла, зачем спровоцировала, могла бы подождать до станции. Так страх часто переодевается рассудительностью, чтобы не выглядеть трусостью. Вагон делал вид, что сохраняет благоразумие, а на самом деле отдавал девушку на растерзание чужой наглости.
Ярина рванулась так резко, что ткань форменной рубашки треснула у плеча. Она вырвала руку и бросилась к служебному купе, глотая слёзы и стараясь не смотреть ни на кого. За спиной прокатился пьяный хохот.
Она успела захлопнуть дверь и повернуть ключ. С минуту стояла, прижавшись лбом к холодной стенке, и дышала часто, как после долгого бега. Потом заставила себя дотянуться до связи и передать короткий сигнал старшему смены. Только после этого увидела красные следы пальцев на коже, разорванный рукав и почувствовала не только страх, но и жгучее унижение. В голове стучало одно: только бы они не пришли сюда.
— Дикая попалась, — гоготал Штырь. — Ничего, дорога длинная, обвыкнется.
Они поняли главное: вагон прогнулся. Никто не встал, никто не сказал ни слова, никто даже не нажал кнопку вызова. Эта трусливая пустота сделала их больше, наглее, тяжелее. Марко открыл глаза и некоторое время смотрел в потолок. Лицо не изменилось, но внутри что-то глухо сдвинулось. Терпение ещё держалось, однако край уже был близко…
