— Пойдём, сынок. Нам здесь больше нечего делать. Они ещё пожалеют, ещё сами будут просить тебя вернуться.
Назар несколько секунд стоял на месте, будто ждал, что я остановлю его, извинюсь, уступлю. Я молчала. Не из упрямства — просто внутри наконец стало пусто там, где раньше болела надежда.
Галина Степановна потянула его к выходу. Он пошёл за ней послушно, задел плечом косяк и даже не обернулся. В коридоре зашуршала её сумка, дверь хлопнула, и в шкафу нотариуса тихо звякнула посуда.
Некоторое время никто не двигался. Продавщица осторожно коснулась руки мужа, Дарина медленно выдохнула, словно всё это время не решалась набрать воздуха.
— Что делаем? — спросила она наконец, повернувшись ко мне. — Пересчитываем доли или отменяем сделку?
Я вдохнула. Странно, но страха не было. Ни перед сорванной свадьбой, ни перед чужими осуждениями, ни перед пустой квартирой, которую теперь предстояло обживать одной. Осталась усталость — и ясность. Та самая ясность, которая приходит не сразу, а после долгого шума, когда внезапно понимаешь: спасать больше нечего.
Я посмотрела на маму. Вера Павловна едва заметно кивнула, но не сказала ни слова. Она не решала за меня, и именно это молчаливое доверие удержало лучше любых советов.
— Егор Артемович, — произнесла я ровно, — оформляйте квартиру полностью на меня. Оплату внесём в полном объёме.
Нотариус кивнул и развернул к себе клавиатуру.
— Тогда подготовлю новую редакцию договора.
Мама накрыла мою руку своей ладонью.
— Ты всё правильно решила.
После этого в кабинете уже никто не произносил громких слов о семье, доверии и справедливом «пополам». Они слишком быстро потеряли силу, когда на столе рядом с ними оказались настоящие цифры.
Свадьбы не было. Я переехала в трёхкомнатную квартиру, сделала ремонт без чужих распоряжений и завела кота. Иногда я вспоминала тот день у нотариуса не как разрушение, а как болезненное, но своевременное спасение. В новой квартире стояла тишина — ровная, светлая, свободная. И эта тишина впервые принадлежала только мне.
