Она попыталась наброситься на меня, выкрикивая угрозы. Тётя Надя схватила её за руки и удержала на полу. Свекровь тяжело дышала, упиралась ладонями в плитку и смотрела с такой ненавистью, словно моё выживание само по себе было преступлением. За её спиной оставалась Алина. Я видела, как Лидия Павловна изо всех сил старается направить ужас наружу — превратить его в ярость против меня.
— Ты всё устроила! Специально привела её сюда, чтобы Надя связала! Верни мне дочь, убийца! Я пойду в полицию, тебя посадят, ты за всё ответишь!
Я выслушала её, не двигаясь с места. Прежде любой такой крик заставил бы меня защищаться, объяснять, умолять Андрея вмешаться. Сейчас объяснений требовала уже она. Свекровь хотела услышать признание, которое отделит её от произошедшего. Хотела указать на меня и перестать помнить о верёвке, скотче, собственном приказе. Я не собиралась давать ей такого освобождения.
— Ты называешь это ловушкой, мама? Алине двадцать лет. Кто приказал ей ночью лезть за моими вещами? Я со вчерашнего вечера была в спальне, спала. А она зачем оказалась в этом углу?
— Лжёшь! Ты вчера тут вертелась. Ты заманила её!
— Посмотри вниз. Вот ответ на твой вопрос. Не на меня смотри — на то, что лежит у её ног.
Я указала на сумку и рассыпавшиеся ценности. Лидия Павловна перевела туда взгляд. Золото, футляры, бриллианты, белая дорогая кожа. Она узнала в этой картине собственную дочь, её желания, привычку присваивать чужое. Губы у неё задрожали. Мне уже не нужно было объяснять, почему Алина выбрала морозильник вместо тёплой постели, но я всё равно продолжила — спокойно, по одному, называя обстоятельства.
— Я уронила кейс в гостиной. Потом поговорила с подругой о том, где спрячу ценности. Досадная случайность, правда? Кто мог знать, что Алина подслушивает и так хочет забрать моё добро? Она сама пришла за сумкой, золотом и украшениями. Жадность довела её до этой двери. Но дальше действовала уже не жадность. Дальше действовала ты.
Я приблизилась, наклонилась к ней. Лидия Павловна слушала, хотя ей хотелось закрыться от каждого слова. Её обвинение держалось на попытке смешать всё в одно: раз я знала о приманке, значит, ей самой вспоминать больше не о чем. Я перечисляла её собственные распоряжения и поступки, от которых она теперь пыталась отречься. Она не могла сделать их чужими только потому, что жертвой оказалась Алина.
— Связала её Надя! — выкрикнула она.
Я рассмеялась. В холодном помещении смех прозвучал резко, чуждо её рыданиям. Она снова искала спасение в том, что не всё сделала собственными руками. Пока нужно было подчинить другого человека, помощница считалась её продолжением. Теперь, когда требовалось отвечать, Лидия Павловна пыталась отодвинуть её от себя и назвать единственной виноватой.
— А кто дал ей верёвку? Кто приказал заклеить рот человеку в темноте и поднять его на крюк? Кто отключал рубильник, чтобы не разглядеть лица? Ты. Надя не сама выбрала этот склад и эту ночь. Ты стояла снаружи, подгоняла её, велела затягивать крепче. Всё слышно на записи, мама. Там твой голос, твои слова, твой смех.
Я указала на неё и произнесла главное: засов закрыла она. Оставила связанного человека на всю ночь при минус двадцати. Собиралась убить меня, чтобы отдать моё имущество Андрею, а заперла собственную дочь. На этот раз Лидия Павловна уже не пыталась ответить связно. Она зажала уши и закричала, чтобы я замолчала. Повторяла, что не хотела убивать Алину, что этого не могло произойти по её вине.
Но она помнила всё. Я видела это в том, как она мотала головой, не желая принять смысл собственных действий. Убийство не переставало быть её замыслом оттого, что в темноте оказался другой человек. И Алина не могла вернуться к жизни, если мать достаточно громко объявит виноватой невестку. Свекровь оставалась на полу между этой правдой и невозможностью её выдержать.
— Ты собиралась звать полицию? Зови. Надя расскажет, как получила от тебя верёвку и угрозы. Камеры покажут, кто закрыл дверь и ушёл. А закон разберётся, как назвать случившееся. Тебе грозит от пятнадцати лет до пожизненного, мама. Подумай об этом, когда снова захочешь обвинить меня.
Слова о тюремном сроке окончательно лишили Лидию Павловну самообладания. Рядом заговорила тётя Надя. Она уже не выглядела безмолвной работницей, которая должна только исполнять поручения и бояться. В её голосе прорвалось то, что она держала в себе с тех пор, как Марина оказалась в коляске.
— Я всё расскажу. И как вы заставляли меня, и как сами заперли. Вам отвечать за Алину. И за мою дочь тоже. Больше молчать я не буду.
— Андрей… Помоги… Я не хочу в тюрьму, — бормотала свекровь. — Дочери нет. Зачем мне теперь жить?
Она билась головой о пол, на лбу выступила кровь. Я смотрела на её разрушение без желания приблизиться и успокоить. Много лет чужие слёзы в этом доме объявлялись слабостью или попыткой мешать хозяевам жить. Теперь плакала женщина, считавшая себя вправе распоряжаться и деньгами, и жизнями. В её плаче не осталось ни одного приказа, который кто-нибудь обязан был исполнить.
Я повернулась к выходу. Для Лидии Павловны всё уже рухнуло; для меня ещё оставался Андрей. Именно он получал выгоду от задуманного, именно его командировка должна была отделить порядочного на вид директора от преступления матери. Он находился далеко и мог считать, что самое страшное для него делают чужие руки. Но ему предстояло вернуться в этот дом и увидеть, что осталось от его расчётов…
