Когда между нами осталось меньше метра, за моей спиной взвыли сирены. Затем донеслись тормоза, топот ног, голоса. К дому со всех сторон подходили полицейские. Андрей застыл с крюком в руке. Звук полицейских машин вернул его к мысли о последствиях быстрее, чем мои слова могли бы остановить его ярость. Теперь вокруг были люди, перед которыми роль ничего не знающего мужа предстояло играть немедленно.
— Ты хотел меня убить? — спросила я. — Здесь, при десятках полицейских? Ну что, Андрей, смелости ещё хватает? Вы так старались подготовить всё к моему исчезновению. Теперь объясните им, что произошло на самом деле.
Прошло меньше пяти минут, и пристройку оцепили. На стенах мелькали синие и красные отблески, появилась жёлтая лента. Эксперты фотографировали место, переговаривались по рации. Дом, в котором прежде всё решалось приказом Лидии Павловны, перестал подчиняться её правилам. Здесь работали люди, для которых её положение свекрови ничего не значило. Им требовалось установить, что случилось со связанной девушкой в морозильной камере.
Андрей бросил крюк. Металл сухо ударился о плитку. Он попятился, тяжело дыша. Лидия Павловна закрыла лицо руками и беззвучно плакала, вздрагивая, когда к телу дочери подходили эксперты в белых комбинезонах. Мне уже не нужно было ничего ей говорить. Перед ней разворачивалось настоящее расследование, которое она утром собиралась превратить в короткую формальность с заранее приготовленными слезами.
Руководитель оперативной группы, мужчина средних лет с внимательным, жёстким взглядом, потребовал всем оставаться на местах. Затем спросил, кто владеет домом и кто обнаружил погибшую. Я собиралась ответить, но Андрей заговорил раньше. Он шагнул к полицейскому и указал на меня. Ещё минуту назад у него в руке был крюк, теперь он всеми силами старался выглядеть человеком, который требует защиты закона.
— Она убила мою сестру! У нас спор из-за семейного имущества. Эта женщина заманила Алину в камеру и заперла! Мать в шоке, вы же видите. Арестуйте её немедленно, она убийца!
Его слова прозвучали громко и торопливо. Андрей надеялся первым назвать виновного и заставить остальных смотреть на случившееся его глазами. Я стояла, скрестив руки, и слушала. Он привык, что напором можно навязать мне чужую версию даже там, где у меня имелась запись. Но сейчас перед ним была не семейная ссора из-за пропавшего колье. И полицейский не спешил соглашаться только потому, что муж требовал этого громче всех.
— Я Оксана, владелица виллы, — сказала я, сделав шаг вперёд. — С обвинением мужа не согласна. Вчера в девять вечера я заперлась в своей спальне на втором этаже и оставалась там до семи утра. В системе безопасности есть данные, в электронном замке — история доступа по отпечатку. Эти записи докажут, что до семи утра я не выходила из спальни ни на шаг.
Я достала серебристую флешку и передала её руководителю группы. На ней были записи, которые должны были показать участие Лидии Павловны. Мне не требовалось объяснять каждую подробность голосом: часть того, что свекровь сейчас отрицала, уже существовала в виде изображения и звука. Андрей смотрел на флешку. Он пытался назначить меня убийцей словами, а я предложила полицейским посмотреть, что делали другие.
— Моя свекровь с мужем планировали мою смерть ради наследства и страховки. Хотели запереть меня здесь и объявить это несчастным случаем. Но Алина пробралась за ценностями и оказалась в камере вместо меня. Здесь запись у входа на склад и разговоры Лидии Павловны с помощницей. Послушайте её распоряжения, прежде чем верить обвинениям Андрея.
Свекровь закричала, что записи поддельные. Она мать, она не могла убить своего ребёнка, нельзя мне верить. Именно слово «мать» стало для неё последним доводом. Ночью это положение давало ей власть над сыном и невесткой; теперь, по её расчёту, должно было сделать невозможным подозрение. Но оно не меняло того, что уже было снято камерой возле двери. На записи оставалось действие, а не её нынешнее объяснение.
Из угла вышла тётя Надя. На глазах у неё были слёзы, однако голос звучал решительно. Она сказала, что хочет дать показания и сознаться. Подтвердила мои слова о приказе свекрови: ночью Лидия Павловна вручила ей верёвку со скотчем и потребовала связать Оксану, чтобы та замёрзла. Внутри было темно, поэтому помощница, по её рассказу, не разглядела лицо человека возле дальнего ящика.
— Я подчинилась и связала ту, что была в углу. Потом подняла на крюк, как мне велели. Когда вышла, сказала Лидии Павловне, что всё готово. Она сама закрыла засов. Я видела своими глазами. Сказала, что открывать будем только утром, а полиции объявим несчастный случай.
Тётя Надя плакала и просила о снисхождении. Объясняла, что ей угрожали расправой над дочерью в деревне, поэтому она не посмела отказать. Она рассказывала о принуждении и темноте, оставляя за пределами этих показаний наш с ней уговор. Я слушала её рядом с полицейскими. Всё, что свекровь привыкла считать проявлением слабости своей работницы, теперь делало её рассказ особенно убедительным для присутствующих.
Руководитель группы распорядился изъять флешку и сразу проверить записи на ноутбуке. Через несколько минут у следователей уже было открыто видео. В морозильной камере зазвучал голос Лидии Павловны — тот самый, который ночью торопил тётю Надю. Её нынешний плач не заглушал прежних распоряжений. Перед всеми она снова требовала связать человека, заклеить рот, поднять на крюк и поскорее закончить.
— Свяжи её, рот заклей и подними на крюк. Только не возись!
Следом прозвучали её издевательства над «невесткой», а на изображении она собственноручно закрыла засов. Я видела, как чужие взгляды переходят с экрана на женщину, сидевшую у ног погибшей дочери. В рассказе Лидии Павловны всё могло оказаться подделкой или клеветой, но повторить прежнюю уверенность перед этим изображением ей уже не удавалось. Её лицо осунулось, голос срывался.
— Здесь нужны доказательства, — сказал полицейский. — Мы их видим. Лидия Павловна, вы задержаны по подозрению в умышленном убийстве. Ваши слова могут быть использованы в суде. Наденьте наручники.
Щелчок металла оказался неожиданно сухим на фоне её рыданий. Свекровь снова осела на пол: ноги не держали. Она уже не кричала на полицейских, не пыталась распоряжаться тётей Надей. В последний раз посмотрела на Алину, потом перевела взгляд на меня. В нём не осталось привычного превосходства. Только ужас, отчаяние и осознание, что дочь не вернётся, как бы она ни пыталась объяснить случившееся.
Андрей молчал. Он стоял бледный и понемногу отступал, стараясь отдалиться от матери и от её преступления. Защищать её он не собирался. Мужчина, который так долго требовал от меня понимания к Лидии Павловне, сейчас был занят только тем, как самому остаться в стороне. Мне даже не пришлось спрашивать, куда исчезла его сыновняя преданность. Он показывал это каждым осторожным движением назад…
