Зима заканчивалась, но над городом по-прежнему висело серое небо. Вилла казалась такой же сумрачной, как улица. Каждый здесь чего-то ждал и что-то скрывал. Лидия Павловна с сыном готовились к моей смерти, Алина думала о чужом богатстве, тётя Надя — о дочери и предстоящем исполнении нашего уговора. Я поддерживала привычный порядок жизни, зная, что скоро каждый из них начнёт действовать.
В субботу утром Андрей спустился с чемоданом, уже одетый в дорогое серое пальто. Я почувствовала знакомый аромат Tom Ford — его любимого парфюма. Он обнял меня, поцеловал в лоб и объяснил, что вынужден срочно лететь: в ресторане другого города возникли проблемы. Просил беречь себя и запирать двери. Со стороны это выглядело прощанием заботливого мужа. Меня от его прикосновения мутило, но я не позволила ему это увидеть.
Я понимала назначение поездки. Семьсот километров между ним и виллой должны были оградить его от подозрений. Пока жена погибает на складе, исполнительный директор занят делами — удобное объяснение, которое он готовил заранее. Лицо Андрея оставалось нежным, слова подходили к роли любящего супруга. После услышанного за дверью я знала цену этой нежности и всё-таки ответила ему такой же спокойной улыбкой.
Пожелала удачной дороги. Дождалась, когда он скроется за железными воротами. Лишь тогда перестала улыбаться. Муж уехал, и в доме остались те, кто должен был участвовать непосредственно: его мать, сестра, тётя Надя и я. Мне больше не нужно было поддерживать разговор с человеком, который рассчитывал вернуться вдовцом. Впереди был день ожидания и ночь, подготовленная сразу двумя замыслами.
Свекровь плохо скрывала беспокойство. Она ходила по коридору, поглядывала в сторону пристройки, снова и снова напоминала помощнице об уборке на вечер. Требовала соблюдать тишину. Ей хотелось выглядеть распорядительницей большого дела, но тревога прорывалась даже в обычных замечаниях. Я видела её суету и думала, что она до сих пор принимает возможность отдавать приказы за умение управлять происходящим.
К вечеру усилился ледяной ветер. За ужином почти не разговаривали. Алина быстро поела, объявила, что устала, и ушла к себе. Я считала, что её утомление связано прежде всего с подготовкой к краже. Лидия Павловна тоже поспешила отправить меня отдыхать: ей будто бы требовалось уединение для молитв. В устах женщины, задумавшей убийство, это объяснение звучало для меня особенно мерзко.
В 21:00 я вернулась в спальню и заперла дверь на электромеханические замки. Большая комната погрузилась во тьму; светились лишь экраны приготовленных ноутбука и планшета. Я открыла зашифрованную систему управления домом. На схеме были электроснабжение, камеры, температурные датчики. Всё оборудование, которое совсем недавно считалось хозяйственным обновлением, теперь позволяло мне наблюдать за подготовленным для меня местом.
На время ночной ловушки я заблокировала возможность включить свет в морозильной камере настенным выключателем. Затем отключила автоматическое освещение от датчиков движения. Темнота требовалась для подмены: Лидия Павловна не должна была увидеть, кого на самом деле связывает помощница. Я не собиралась полагаться только на то, что свекровь испугается войти внутрь. Управление освещением оставалось у меня, и её попытка нажать кнопку ничего бы не изменила.
После этого заработали две спрятанные под потолком широкоугольные инфракрасные камеры. На ноутбуке появилась внутренняя часть склада: полки с морепродуктами, туши, холодное пространство между ними. Изображение позволяло различать происходящее без обычного света. Я заварила чёрный чай и устроилась перед экраном. В спальне было тепло. В пристройке сохранялись те самые минус двадцать, на которые так рассчитывала мать моего мужа.
Страха я уже не чувствовала. Это спокойствие могло показаться пугающим, но после разговора за дубовой дверью я перестала искать способ остаться хорошей в глазах этой семьи. Они хотели получить мои деньги ценой моей жизни. Я готовилась ответить, используя их собственный план. Ни чашка в руках, ни тишина комнаты не делали происходящее обычным вечером: я ждала, когда на экране появится Алина.
Ближе к полуночи её дверь приоткрылась. Камера в коридоре показала тёмную фигуру в пурпурно-красном пальто и тёплых сапогах. Алина вышла осторожно, стараясь не привлекать внимания. Она оделась для холода, но всё же отправилась туда, куда прежде не полезла бы без крайней нужды. Место, внушавшее ей брезгливость, стало для неё тайником с богатством. Желание получить его оказалось убедительнее всех неудобств.
На следующем изображении она уже проходила в приоткрытую дверь склада. Фонарик телефона не зажгла. Вероятно, боялась, что свет заметят я или мать; во всяком случае, случилось именно то, на что я рассчитывала. Алина двигалась в полной темноте, направляясь в дальний угол. Там стоял пустой железный ящик. Согнувшись возле него, она принялась возиться, ещё не замечая, что происходит за её спиной.
В коридоре тем временем появились тётя Надя и Лидия Павловна. На свекрови был тёплый пуховик. Она несла верёвку и рулон армированного скотча, затем что-то шепнула помощнице на ухо и передала ей принесённое. На экране было видно каждое движение. Микрофон доносил её торопливый шёпот: она была уверена, что невестка уже на складе и остаётся только исполнить задуманное.
— Не топай, иди тихо. Видишь, открыто? Оксана наверняка зашла проверить товар. Рубильники я отключила, внутри ничего не видно. Она не поймёт, кто к ней подошёл. Свяжи её, рот заклей и подними на крюк. Только не возись! За это отдельно заплачу.
Тётя Надя приняла верёвку, нарочно дрожа, и заговорила так, будто решимость окончательно её покинула:
— Лидия Павловна, а если она закричит? Если начнёт отбиваться? Там ведь совсем темно. Я слабая, не справлюсь с ней — и что тогда? Мне конец! Может, не надо? Давайте придумаем, как иначе выгнать Оксану. Страшный грех на душу берём, Лидия Павловна. Я боюсь даже войти туда.
— Про грех ты сейчас вспомнила? — прошипела Лидия Павловна. — Сколько лет я тебя кормлю! Пятьдесят тысяч за ноги своей дочери взяла, забыла? Не сделаешь, как велено, — выгоню. И дом ваш в деревне мои люди разнесут. Выбирай. Оксана слабая, с ней справишься. А я здесь постою, посмотрю, чтобы никто не шёл.
Я видела, как тётя Надя поворачивается к ней спиной. Для свекрови это было окончанием спора. Для помощницы — моментом, когда больше не требовалось показывать ей испуганное лицо. В женщине, которую столько раз унижали, сейчас действовала ненависть. Она входила к Алине не для того, чтобы спасти её от ошибочного приказа матери. Наш уговор оставался для неё в силе…
