Алина всё ещё склонилась над железным ящиком. Нападения сзади она не ожидала. На экране было видно, как тётя Надя бросается на неё; попытка закричать оборвалась под скотчем. Алина забилась, потеряла равновесие и оказалась на полу. В темноте она не могла толком разглядеть нападавшую. Привыкшая к тяжёлой работе помощница оказалась сильнее избалованной девушки, застигнутой врасплох.
Снаружи раздался нетерпеливый голос:
— Справилась? Не дай ей крикнуть. Руки за спину, потом на трос. Быстрее, я тут уже замёрзла!
— Дёргается, Лидия Павловна… Руки связала. Сейчас подниму, подождите.
От Алины доносились только приглушённые стоны. Я могла лишь гадать, что она успела понять: приняла ли происходящее за нападение грабителей, узнала ли голоса. В записи не было ответа на это. Но снаружи её родная мать продолжала подгонять женщину, лишавшую дочь возможности освободиться. Любовь Лидии Павловны к Алине не помогала: она была уверена, что мучается совсем другой человек.
Тётя Надя закрепила верёвку на подъёмном устройстве для туш. Алина поднялась над полом, её сапоги метались в пустоте. Свекровь требовала затянуть крепче, следила, чтобы жертва не сорвалась, и уже говорила о богатстве, которое завтра станет их собственностью. В её смехе не было сомнений. Она обращалась к своей «дорогой невестке» и обещала ей только одно — холод за непослушание.
— Всё, — сообщила тётя Надя. — Она висит. Я выхожу, больше не могу здесь оставаться.
Помощница отступила к двери и выбралась наружу. Лидия Павловна сразу взялась за стальную ручку. Она гордилась надёжностью выбранного помещения: дверь толщиной в двадцать сантиметров, по её словам, не пропустит наружу ни крика. Свет выключен, выход будет заперт. Невестка может звать сколько угодно — никто её не услышит. Так она объясняла помощнице, почему бояться уже нечего.
— А ты ступай к себе. Ни единого слова никому. В семь утра придёшь со мной открывать. Помнишь, что потом говорить полиции?
— Помню, Лидия Павловна. Всё поняла. Пойду… Меня трясёт.
Микрофон передал тяжёлый стук двери, затем звук задвигаемого наружного засова. Лидия Павловна закрыла его собственными руками. Внутри осталась её дочь — связанная, лишённая голоса, окружённая промышленным холодом. Я откинулась в кресле и отпила уже остывший чай. На экране продолжались отчаянные движения. В доме никто не собирался прийти на помощь до назначенного свекровью утра.
Она считала, что завершила убийство чужой женщины ради будущего сына. В действительности закрытая дверь отделяла её от собственного ребёнка. Я знала это, тётя Надя знала это, а свекровь ушла отдыхать в уверенности, что всё удалось. До рассвета оставались часы. Ей предстояло прожить их с радостью, чтобы потом узнать, что именно она сделала и кого оставила по другую сторону засова.
Я не ложилась. Сон не приходил мне в голову, но причиной был не страх. Мне хотелось видеть всё, не пропустить ни одного мгновения того, что я называла возмездием. В тёплой спальне светился планшет, красные цифры настенных часов показывали 02:00. Было так тихо, что я различала собственное дыхание. В камере, откуда приходило изображение, человеческая жизнь медленно угасала.
Теперь в чашке был имбирный чай с мёдом. Я чувствовала его пряное тепло и продолжала смотреть на экран. Алина уже не вырывалась с прежней силой. Над её дыханием возникал светлый пар и растворялся в холодном воздухе. Пальто покрывалось инеем; дорогой кашемир, которым так гордились мать и дочь, не мог защитить её в промышленном морозильнике. На этот раз высокая цена вещи ничего не решала.
Я наблюдала за ней без жалости. Ещё недавно такая холодность была бы мне несвойственна, но теперь в памяти одно за другим вставали унижения, которые мне приходилось сносить. Я помнила и другое: Марину, дочь тёти Нади. Девятнадцатилетнюю девушку обвинили в краже часов, а затем распорядились её телом и жизнью, не считая нужным даже обращаться в полицию. Алина предпочла собственный суд.
После побоев Марину держали на коленях у дороги в мороз. У неё отобрали куртку, выгнали на трассу, где её сбил грузовик. Тётя Надя осталась с дочерью, которая больше не могла ходить, и с необходимостью просить помощи у тех же людей. Когда она умоляла Лидию Павловну дать денег на лечение, Алина бросила ей пачку со словами, смысл которых я не могла забыть: вот цена жизни твоей дочери, забирай и больше не появляйся перед глазами.
Ей казалось, деньгами можно закончить такую историю. Купить молчание матери, не видеть искалеченную девушку, продолжать выходить в чужих платьях и считать себя выше окружающих. Я смотрела на скованную холодом Алину и не отделяла её нынешнее положение от того, что она делала раньше. В моей голове эти события связывались в расплату. Никакая дорогая сумка не могла разорвать эту связь, хотя именно сумка и привела её сюда.
К 04:00 движения стали совсем слабыми. Она пыталась сжаться, сохранить остатки тепла, но верёвка не давала найти спасительное положение. Пальцы почти не двигались. Её взгляд был направлен вниз, туда, где лежала белая Birkin, золото и бриллианты. Ничего из этого она уже не могла ни взять, ни потратить, ни показать знакомым. Всё, ради чего она отказалась от осторожности, находилось совсем рядом и стало бесполезным.
Для меня её гибель была расплатой за бездонную жадность. Не захотела бы она присвоить мои сокровища — спала бы сейчас в тёплой постели. Я смотрела на сумку под её ногами и на то, что осталось от её сопротивления, без жалости и раскаяния. Алина выбрала чужое богатство, полезла за ним в холод и оказалась там, где её мать приготовила смерть для меня. В этом я видела возмездие за всё, что она сделала.
Я закрыла глаза, слушая часы, затем вновь посмотрела на планшет. В 05:00 на изображении уже ничто не двигалось. Иней лёг на волосы и пальто, лицо застыло. Алина умерла в том месте и тем способом, который Лидия Павловна приготовила мне. Мать ещё не знала о своей потере. Она отдала верёвку, приказала поднять человека над полом и заперла выход, не сочтя нужным убедиться, кого оставляет внутри…
