Комната сжалась в тугую пружину. С одной стороны — стволы штурмовой группы, с другой — пистолет, упёртый Остапу под подбородок. Тишину нарушали только тяжёлое дыхание бойцов, потрескивание разбитой лампы и размеренный стук крови, падавшей с края стола на паркет.
Квитка сделал осторожный шаг вперёд и опустил оружие стволом вниз.
— Остап, опусти, — сказал он неожиданно мягко. — Ты своё сделал. Стая уничтожена. Больше некого искать.
Остап усмехнулся. Кровь на губах казалась чёрной.
— Теперь ты заговорил, майор? В квартире Соломии ты говорил иначе.
Квитка поморщился, будто получил удар.
— Знаю. Тогда я был сволочью. Но сейчас ты можешь остаться живым. Будет суд. Громкий. Мы поднимем материалы, вытащим наружу их отцов, связи, крышу. Ты станешь символом, понимаешь?
— В вашей системе символы долго не живут. В камере повесятся на простыне. На допросе получат сердечный приступ. На этапе пропадут. Я не политик, Квитка. Я солдат. В плен не сдаюсь.
Сломанной, распухшей рукой он медленно полез во внутренний карман. Бойцы напряглись, пальцы побелели на спусковых крючках.
— Не стрелять! — рявкнул Квитка. — Держать его, но не стрелять!
Остап достал кассету. Чёрный пластик тускло блеснул в свете фонарей. На ней не было надписи, но каждый кадр был выжжен в его памяти.
— Знаешь, что это?
Квитка молчал.
— Это не моя страховка. Ваша. Здесь всё: Богдан, Тарас, Ярема, Северин. Их лица, голоса, дата, комната. И Соломия. Здесь видно, как дети ваших хозяев делают то, что вы потом записываете в протоколах как “неясные обстоятельства”.
Лицо Квитки изменилось. Он понял. Перед ним была не просто улика. Это была бомба, заложенная под фундамент людей, которые десятилетиями считали себя выше закона. Если кассета выйдет наружу, полетят не только должности. Рухнут семьи, карьеры, мифы, стены кабинетов.
— Отдай, — хрипло сказал он. — Это вещественное доказательство. Я оформлю как надо. Приобщу к делу.
— Это не вещдок, — Остап покачал головой. — Это совесть. Твоя, если она ещё осталась. Я расправился с теми, до кого смог добраться. Но их отцы дали им право думать, что нож принадлежит им. Они сидят выше. До них мне уже не дойти. Теперь это твоя война.
Он бросил кассету. Она скользнула по окровавленному паркету и остановилась у сапога Квитки.
Майор посмотрел на неё, потом на Остапа. В этот миг в кабинете решалась судьба не одного дела, а чего-то большего — последней возможности для человека в форме не окончательно стать частью гнили.
— Если ты сыщик, — сказал Остап, отступая к открытому окну, за которым шумел ночной бор и чернела ледяная вода, — ты дашь ей ход. Если мусор — сожжёшь. Выбор за тобой.
— Стой! — крикнул Квитка, поняв, что он делает. — Там высота. Там река. Ты разобьёшься или уйдёшь под лёд.
Остап опустил пистолет. Впервые за эти дни тьма в его глазах расступилась. На её месте появился покой — страшный, ясный, окончательный.
— Моя война закончена, майор. Честь имею.
Он не выстрелил. Просто оттолкнулся здоровой ногой от пола и спиной вперёд выпал в чёрную зимнюю пустоту.
— Держать! — заорал Квитка, бросаясь к окну.
Он успел увидеть, как тёмная фигура мелькнула в луче прожектора и исчезла внизу. Через секунду раздался тяжёлый всплеск. Чёрная вода, не схваченная льдом на середине русла, сомкнулась над Остапом.
Бойцы подбежали к окну, направили вниз фонари. Вода бурлила, унося осколки льда. Тела видно не было. Только круги, быстро рвущиеся течением, и тишина.
Квитка стоял, вцепившись в раму побелевшими пальцами. Холодный ветер бил по лицу, выдувая из груди остатки торжественного возбуждения. За спиной лежали мёртвые. У ног — кассета.
Он наклонился и поднял её. Спрятал во внутренний карман кителя, ближе к сердцу, где теперь бился не только страх.
— Ушёл, — сказал один из бойцов, снимая маску. — Майор, вызывать водолазов? Катера? Перекрывать русло?
Квитка посмотрел на чёрную воду, потом на тело Северина у стола.
— Нет, — сказал он тихо, но твёрдо. — В рапорт: подозреваемый Остап Левченко оказал вооружённое сопротивление и был ликвидирован при попытке к бегству. Тело унесло течением. Дело закрыто.
Он развернулся и пошёл к выходу. Пластиковый прямоугольник в кармане будто жёг грудь. Дело капитана Левченко в ту ночь закрылось навсегда. Дело майора Квитки только начиналось…
