Утро в квартире Ковальчуков началось не с весеннего света и не с птичьего щебета за окном, а с голоса Мирона Петровича. Его баритон, плотный и поставленный, заполнял комнаты так уверенно, будто квартира тоже была сценой, а все домашние звуки — шорох занавески, тихий гул чайника, лёгкое постукивание веток по стеклу — обязаны были подчиниться его интонации.
За окном уже вовсю чувствовалась весна. Во дворе качались тюльпаны, сирень наливалась густым ароматом, небо стояло ровное и чистое, словно его специально вымыли к празднику. Но Мирону до этих щедрых признаков тепла не было никакого дела. Все мысли Мирона занимал новый костюм, приготовленный к юбилейному капустнику.
— Пожалуй, отдам его в театр, — сообщил он жене, разглядывая тёмную ткань с почти торжественным видом. — Пусть костюмерши сами займутся. Вещь дорогая, крой сложный. Не хотелось бы, чтобы дома с ней что-нибудь случилось.
Дарина, державшая в руках щётку для одежды, обернулась резко. В её взгляде мелькнула такая обида, будто у неё не костюм собирались забрать, а право быть полезной в собственном доме.
— Это почему же? — спросила она сдержанно, стараясь не повышать голоса. — Я столько лет глажу твои рубашки, чищу пиджаки, подбираю галстуки. И вдруг именно сейчас не справлюсь? На сцене, а потом на банкете ты должен выглядеть безупречно. И я прекрасно знаю, как этого добиться.
Мирон улыбнулся той самой улыбкой, которой привык гасить любое напряжение — мягкой, красивой, чуть снисходительной. В зале такая улыбка заставляла зрителей замирать. Дома она давно стала для Дарины знаком: спор можно закончить, потому что муж уже решил, как всё будет.
— Раз тебе хочется самой им заняться, я не против, — великодушно сказал он. — Мне даже приятно. Кстати, надо бы куда-то пристроить старый костюм. Может, твоему отцу подойдёт? Он ещё отличный, просто я в нём слишком часто появлялся. Человеку моего положения нельзя бесконечно мелькать в одном и том же.
Дарина кивнула, хотя ответ отца знала заранее.
— Я спрошу. Но ты же знаешь Остапа Федоровича. Он из одного упрямства откажется. Тогда вынесу к бакам, на плечиках. Такие вещи у нас не залеживаются. Кто-нибудь увидит, поймёт, что костюм дорогой, и заберёт.
Мирон счёл вопрос закрытым и направился на кухню, где его уже ждал завтрак, приготовленный с почти аптечной точностью. Яйцо с мягким желтком, овсянка с малиновым джемом, йогурт без добавок, кофе с молоком и едва заметной щепоткой сахара. К сорока годам он настолько привык к такому порядку, что воспринимал его не как заботу, а как естественное устройство мира.
Он любил говорить, что это не капризы, а заслуженный комфорт. За плечами были роли, афиши, поклонницы, интервью, узнавание на улице, уважительные кивки в театральных коридорах. Пусть его слава не выходила далеко за пределы города, зато в местной театральной жизни Мирон Ковальчук чувствовал себя фигурой заметной и необходимой. Внутреннюю корону он носил так давно, что уже перестал ощущать её вес.
Имя ему когда-то выбрала мать, Мирослава Павловна. В юности она была очарована артистом с таким же редким, звучным именем и решила, что в её доме оно должно повторяться каждый день. Мужу она рассказывала о благородстве, силе и красивой судьбе, но настоящая причина была куда проще: молодая женщина хотела сохранить рядом отголосок своего экранного кумира.
В детстве Мирону это имя принесло немало насмешек. В садике его называли то князем, то важным паничем, то маленьким графом. В школе имя быстро сократили до «Мирика», а полное произносили нарочно торжественно, с поклонами и смешками. Но Мирон рано понял: редкость можно превратить в преимущество. Для будущей сцены такое имя оказалось подарком, которому не требовался никакой псевдоним.
Мирослава Павловна лепила из сына артиста уверенно и настойчиво. Музыкальная школа, театральная студия, утренники, первые любительские постановки появились в его жизни раньше, чем он успел решить, хочет ли сам всего этого. Светловолосый мальчик с серыми глазами, крепкой фигурой и почти ангельским лицом быстро привлёк внимание педагогов. К выпускному классу уже никто не сомневался: Мирон пойдёт на сцену.
Он действительно умел перевоплощаться. Играл на гитаре, терпимо владел фортепиано, пел баритоном, от которого впечатлительные девушки теряли самообладание. Особенно легко ему давались романтические герои. Стоило Мирону выйти на сцену, слегка склонить голову и произнести несколько фраз, как женская половина зала начинала верить в невозможное. Ещё в школьные годы вокруг него постоянно кружились девочки, готовые ждать после репетиций, носить тетради и писать за него конспекты.
Однако привычного дамского угодника из него не вышло. Восхищение он принимал охотно, но тратить силы на бесконечные победы ему было лень. К тридцати годам он женился на Дарине — одной из поклонниц, которая смотрела на него с преданным восторгом и не требовала слишком многого. Брак оказался удобным, ровным, внешне благополучным. Мирон ни разу не пожалел о выборе, а Дарина долго убеждала себя, что ей тоже досталась редкая удача.
Первые годы она и правда жила как будто рядом с праздником. За кулисами пахло пудрой, старым деревом, цветами после премьер. Люди спорили о ролях, нервно смеялись, говорили громче, чем в обычной жизни. Дарина ловила на себе завистливые взгляды женщин, которым Мирон улыбался со сцены, и думала, что выиграла что-то очень важное. Только со временем блеск осыпался. Остались расписание, привычки мужа, его требования и её собственная способность устало улыбаться, когда хотелось молчать.
Недостатки Мирона в доме предпочитали не называть вслух. Он любил себя нежно, тщательно, почти трепетно. Подолгу рассматривал лицо в зеркале, следил за волосами, ходил к одному мастеру, не забывал о ногтях, коже, массаже, упражнениях. В его представлении артист не имел права выглядеть случайно — ни на сцене, ни дома, ни даже утром за чашкой кофе.
После театральной студии при провинциальном театре он попал в труппу и окончательно влюбился в сценические костюмы. Фраки, смокинги, жилеты, сюртуки, строгие тройки действовали на него почти магически. Надевая очередной наряд, Мирон будто получал вместе с тканью чужую биографию, чужую осанку и право говорить иначе. Если бы ему позволили уходить из театра прямо в костюмах персонажей и гулять так по улицам, он счёл бы это настоящим счастьем.
В обычной одежде ему всегда чего-то не хватало. Свитер казался слишком простым, халат — слишком домашним, рубашка без подходящего пиджака теряла смысл. Костюм придавал ему форму, собирал спину, голос, жесты и взгляд. Дарина давно заметила: чем лучше сидела на Мироне вещь, тем милостивее он становился ко всем вокруг.
После завтрака он вернулся в гостиную, где Дарина уже расправляла новый комплект. Мирон остановился, словно перед произведением искусства. Тонкая шерсть, строгая чёрная тройка без серого отлива, чёткая линия плеч, аккуратные клапаны карманов, безупречная посадка брюк. На юбилее он хотел появиться так, чтобы зал успел ахнуть ещё до первой реплики.
Особенно грело самолюбие то, что таких комплектов было выпущено совсем немного. Остальные уже разошлись по закрытым гардеробам людей, умеющих ценить крой. Мирон был уверен: мастера старой школы всё ещё знают, как создать вещь, ради которой мужчина невольно выпрямляет спину. Он провёл ладонью над рукавом, не касаясь ткани, будто боялся нарушить её совершенство.
До юбилейного капустника оставалось несколько дней. Мирон решил заехать в театр, проверить детали будущего вечера. Для зрителей всё должно было выглядеть лёгкой импровизацией, дружеской игрой, почти случайным праздником. Но он знал: настоящий эффект рождается только после долгой подготовки. Случайность на сцене могла украсть у него самое дорогое — отклик зала…
