Когда дверь за мужем закрылась, Дарина выдохнула так, словно весь утренний разговор держала в груди одним тяжёлым комком. Десять лет она играла роль идеальной жены при талантливом мужчине: внимательной, мягкой, благодарной, всегда готовой восхищаться. Собственные желания она складывала в дальний внутренний ящик, как вещи не по сезону. Мирон был щедр: дарил платья, сумки, отправлял её то к морю, то в санаторий среди гор, где обещали чистый воздух, процедуры и восстановление сил. Дарина всё это ценила, но всё чаще ловила себя на том, что больше всего любит не поездки, а редкие часы одиночества в их дорогой, слишком выверенной квартире.
Без Мирона дом становился другим. Не нужно было угадывать его настроение по шагам, торопиться с ужином, поправлять подушки под привычным углом, выбирать чашку, достойную его утреннего кофе. Можно было налить себе чай в простую кружку, сесть у окна, не слушать указаний и не ждать следующей просьбы. Смешные мелочи, но именно из них складывалось чувство, что её жизнь ещё принадлежит ей хотя бы частично.
Иногда она даже не включала музыку, хотя раньше тишина казалась ей пустой и неловкой. Теперь эта тишина лечила. В ней не нужно было оправдываться за медленные движения, за долгий взгляд в окно, за чашку, оставленную не на том блюдце. Дарина словно заново училась слышать собственные мысли — тихие, осторожные, почти забытые.
Иногда Дарине казалось, что она в собственной квартире не хозяйка, а фрейлина при домашнем короле. Она уважала Мирона, признавала его талант, понимала, сколько труда стоит сцена. Но внутри всё чаще поднималась крамольная мысль из старой пьесы: служить можно с радостью, а прислуживать — тяжело и горько. Муж часто репетировал дома, и она невольно выучила столько классических цитат, что могла бы поддержать спор с театроведом. Только эта одна фраза прилипла к сердцу сильнее других.
С новым костюмом можно было не спешить. Дарина достала из шкафа старый комплект, который Мирон велел пристроить, и позвонила отцу. Остап Федорович отказался почти сразу, как она и ожидала. Бывший военный, прямой и упрямый, все эти жилеты, пиджаки и тонкие ткани презрительно называл театральными украшательствами. После службы он окончательно выбрал спортивные куртки и удобные брюки, а превращаться в светского щёголя не собирался.
Дарина слышала в его ворчании не только неприязнь к чужому гардеробу. Отец не мог простить зятю главного: в семье так и не появились дети. Он редко произносил это вслух, но рядом с Мироном его молчание становилось плотным и тяжёлым. Дарина не рассказывала отцу о том разговоре, после которого тема материнства в их доме будто оказалась запертой на ключ.
Тогда Мирон сказал спокойно, почти ласково, но так твёрдо, что спорить было бессмысленно:
— Дарина, давай не будем ходить кругами. Ты знала с самого начала: я не хочу детей. Тебя это не остановило, мы поженились, живём хорошо, я ни в чём тебя не обделяю. Но если ты снова заведёшь этот разговор, я всё равно отвечу отказом. Только тебе будет больнее.
Она тогда промолчала. Дарина не принадлежала к тем женщинам, которые решаются на тайную беременность, а потом надеются, что муж растает, увидев младенца. Она выбрала уже сложившуюся жизнь и годами убеждала себя, что покой и достаток тоже могут быть судьбой. Иногда у детской площадки её взгляд задерживался на чужих малышах, но она тут же отворачивалась, словно была застигнута за запретной мечтой. К капризам Мирона она привыкла. Тем более он часто пропадал в театре, уезжал по делам, задерживался на репетициях, и эти часы без его голоса давали ей возможность перевести дух.
Старый костюм на плечиках выглядел почти новым. Ни потёртых локтей, ни ослабленных пуговиц, ни усталой складки на ткани. Добротная вещь могла бы служить ещё долго. Дарина провела пальцами по лацкану и вздохнула. Но Мирон редко возвращался к тому, что уже объявил ненужным. Если вещь ему надоела, значит, её жизнь в этом шкафу закончилась…
