Перед тем как вынести костюм, Дарина решила проверить карманы. Она делала это без всякого дурного предчувствия, просто по привычке аккуратной хозяйки. В боковых карманах было пусто. В нагрудном — тоже. А во внутреннем вдруг тонко, сухо зашуршала бумага.
Дарина даже успела усмехнуться. Хорошо, что проверила. Мирон мог забыть визитку, театральную записку, квитанцию, любую мелочь, которая не должна была уйти вместе с костюмом. Она вынула сложенный вчетверо лист, подошла к окну и развернула его на свету.
Через несколько секунд комната будто потеряла воздух.
В документе было сказано, что Мирон Петрович Ковальчук с вероятностью девяносто девять и девять десятых процента является биологическим отцом Евы Кравчук. По датам выходило, что девочке три года.
Дарина опустилась на диван, не сразу поняв, что ноги отказались держать её. Лист дрожал в руках. Она перечитывала одну и ту же строку снова и снова, но буквы не менялись. У её мужа был ребёнок. Не возможный, не теоретический, не тот, о ком он когда-то отказался даже думать в их семье, а живой ребёнок — с именем, фамилией, датой рождения.
Она попыталась вспомнить последние годы по месяцам, по его поздним возвращениям, по внезапным репетициям, по чужим ароматам, которые когда-то казались ей случайностью. Ничего не складывалось в ясную картину, и от этого становилось ещё страшнее. Бумага лежала на коленях, такая тонкая, почти невесомая, а давила сильнее камня.
Мысли метались, сталкивались, путались. Позвонить Мирону прямо сейчас? Дождаться его возвращения и положить лист перед ним? Сделать вид, что ничего не произошло, хотя бы до юбилея? Узнать сначала, кто такая Ева Кравчук и кто её мать? В эту минуту Дарина с болезненной ясностью поняла, насколько узким стал её мир. Подруги исчезли постепенно, потому что раздражали Мирона. Однокурсники казались ему пустыми людьми, школьные знакомые — лишним шумом, разговоры с соседями — провинциальной скукой. Он ничего не запрещал прямо. Он просто год за годом делал так, что связи обрывались сами.
Теперь ей было не к кому пойти с этой бумагой и спросить, как поступают жёны, обнаружившие такую правду. Кричат? Молчат? Собирают вещи? Прощают? Проверяют каждую цифру? Дарина смотрела на документ и чувствовала не столько обиду, сколько странное чувство вычеркивания. Будто её собственную жизнь кто-то переписал без разрешения, оставив ей только узкие поля для пометок.
Об отце она подумала с испугом. Остап Федорович, мечтавший о внуках, не стал бы разбираться осторожно и долго. Если бы он узнал, что у зятя есть ребёнок на стороне, а его дочь все эти годы жила в добровольной бездетности, могло случиться непоправимое. Мать Дарины умерла давно, не справившись с тяжёлой болезнью, и дочь стала для отца главным смыслом жизни. Нет, ему такую правду сейчас говорить нельзя. Она могла превратить дом в пепелище.
Дарина сложила лист уже не так ровно, как он был сложен прежде, и спрятала в бельевой шкаф. Мирон туда не заглядывал. Потом заварила мятный чай, но вкуса не почувствовала: горечь стояла где-то под сердцем. Чтобы избавиться хотя бы от видимого следа, она вынесла старый костюм к мусорным бакам. Когда через час вышла за свежим багетом в соседнюю пекарню, костюма уже не было. Он исчез вместе с плечиками, будто унёс с собой последнюю наивность её прежней жизни…
