Домой Дарина вернулась уже другой. Снаружи — такой же тихой, собранной, привычно мягкой. Внутри — настороженной до дрожи. Она решила не устраивать сцену, пока не узнает больше. Мирон привык считать её удобной и предсказуемой, и теперь эта привычка могла сыграть ей на руку. Она будет смотреть, слушать, запоминать. При необходимости поедет за ним сама. Несколько лет назад Дарина получила права и купила маленькую машину, которую муж называл женской игрушкой. Теперь эта игрушка могла оказаться полезнее любых знакомых.
Юбилейные мероприятия начались шумно, нарядно, с цветами, речами и той деланной лёгкостью, за которой всегда стоит кропотливая подготовка. На сцене Мирон сиял. Он успевал быть то юным влюблённым, то гордым принцем, то страдающим героем, то человеком, который красиво несёт собственную трагедию. Зал смеялся, аплодировал, женщины в первых рядах переглядывались и шептали восторженные слова.
Дарина сидела почти спокойно. Пока муж был на сцене, она могла убеждать себя, что всё происходящее — всего лишь театр. Но когда после представления гости начали стекаться в банкетный зал, а Мирон принимал поздравления, она словно превратилась в живой прибор наблюдения. Отмечала каждую женщину, подходившую к нему слишком близко. Смотрела на лица, голоса, руки, на задержанные взгляды, на лёгкие касания рукава.
Остап Федорович заметил её состояние быстро. За годы службы он привык читать тревогу по мелочам. Обычно покладистая дочь в этот вечер была натянута, как струна. Она улыбалась, отвечала, поднимала бокал, но взгляд у неё оставался не праздничным, а настороженным. Будто она не поздравления слушала, а сидела в засаде.
Отец нахмурился. Мирон в новом костюме казался ему самодовольным павлином, и Остап Федорович давно подозревал, что за красивыми жестами зятя скрывается не только талант, но и порядочная доля холодного эгоизма. Если этот артист успел обидеть его девочку, надо было выяснить как. И лучше так, чтобы сама Дарина раньше времени ничего не заподозрила…
