На следующий день за Мироном следили уже двое. Дарина — из своей маленькой машины, неумело, слишком близко, почти не скрываясь. И человек Остапа Федоровича — Богдан Литвин, бывший сослуживец, приятель по рыбалке и человек, умеющий держаться в тени.
С Богданом Остап Федорович познакомился в госпитале. Разница в возрасте не помешала им сойтись. Их сблизило молчаливое понимание людей, которым не нужно долго объяснять, что такое боль, долг и предательство. Богдану было чуть за сорок, когда серьёзное ранение перечеркнуло его прежнюю службу. Он лишился двух пальцев на левой руке и получил инвалидность. Жена вскоре ушла, сказав, что не готова жить рядом с покалеченным мужчиной. Богдан долго винил себя и своё увечье, пока не стало ясно: другой мужчина появился у неё гораздо раньше, а ранение мужа стало лишь удобным поводом.
Остап Федорович понял это почти сразу, но не стал добивать нового знакомого лишней правдой. После выписки они продолжили общаться. Иногда ездили на рыбалку, иногда собирались на даче, иногда просто сидели рядом и молчали. Теперь Богдан согласился помочь без лишних вопросов. Машина у него была серая, незаметная, а следить на расстоянии он умел куда лучше Дарины.
Сам Мирон ни о чём не догадывался. Дома Дарина держалась ровно. Юбилей прошёл блестяще, театр дал ему новую главную роль, репетиции снова поглотили его целиком. Он был уверен в жене так же, как в утреннем кофе и выглаженных рубашках. Ему даже в голову не приходило, что женщина, которую он привык считать частью своего удобного быта, может наблюдать за ним.
Неделя прошла почти впустую. Мирон ездил из дома в театр и обратно. Иногда заезжал к мастеру, иногда встречался с режиссёром, иногда покупал очередные средства для ухода. Никаких детских магазинов, никаких тайных квартир, никаких женщин с колясками или игрушками. Дарина уже успела вообразить вторую семью, где растёт маленькая Ева, где другая женщина ждёт её мужа с ужином и детским смехом. Но реальность упрямо не подтверждала ни одну из этих картин.
От этого ожидание становилось мучительнее. Любая остановка Мирона казалась ей началом разгадки, любой поворот — дорогой к чужой двери, за которой могла жить девочка из документа. Но каждый раз всё оборачивалось пустяком: короткой покупкой, разговором на крыльце, привычной дорогой к театру. Надежда что-то понять вспыхивала и гасла, оставляя после себя только усталость.
По вечерам Мирон возвращался домой, ставил машину на подземной парковке и шёл ужинать. Если спектакль или репетиция проходили удачно, он щедро хвалил приготовленную еду. Если день был плохим, капризно морщил губы и ел молча, давая понять, что ужин не дотянул до высоты его настроения. Дарина ловила каждую паузу и почти ненавидела себя за то, что не может просто произнести имя Евы. Но вопрос застревал в горле. Скажи она это вслух — и прежний дом рухнул бы окончательно. А пока оставалась только неизвестность…
