Первый охранник поднимал оружие, когда Остап уже видел траекторию его движения. Мир растянулся, стал вязким, почти прозрачным. Ствол шёл вверх медленно, ремень покачивался у плеча, глаз бойца сужался перед выстрелом. Остап схватил со стола тяжёлое хрустальное пресс-папье и метнул. Удар пришёлся в висок. Охранник рухнул, не успев нажать на спуск.
Остап ушёл перекатом под линию огня и подхватил выпавший автоматический пистолет. Кабинет, обшитый тёмным деревом, за секунду превратился в тесный ад. Выстрелы били по ушам, щепки летели от мебели, стекло сыпалось на ковёр, музыка захлебнулась треском и криками.
Второй охранник получил пулю в колено, а потом в шею, где защита не закрывала артерию. Третий бросился близко, но Остап встретил его локтем в горло, вырвал оружие и выстрелил почти в упор. Четвёртый, увидев, как быстро исчезли трое, отступил. В его глазах появилось то, что Остап уже видел у Богдана и Тараса, — настоящий поздний страх.
— Не надо, — выдохнул он, опуская ствол.
Остап выстрелил. Тело сползло по стене, оставляя тёмный след на дорогих обоях.
Тишина вернулась резко, будто кто-то выключил мир. В кабинете пахло порохом, кровью, расколотым деревом и человеческой слабостью. Четверо лучших охранников лежали мёртвыми. Остался один.
Северин Шевчук, пригвождённый к столу собственной рукой, трясся мелкой дрожью. С него слетела вся высокомерная философия, весь блеск речи, вся маска сверхчеловека. Перед Остапом был мокрый от страха, скулящий человек, который очень хотел жить.
— Не убивай, — прохрипел он. Голос свистел после удара. — У меня есть деньги. Счета за границей. Золото. Я всё отдам. Всё подпишу. Ты сможешь исчезнуть. Только оставь меня.
Остап подошёл. Пистолет смотрел в пол. Адреналиновый огонь уже начинал спадать, оставляя после себя свинцовую усталость, боль в изуродованных руках и глухой жар в боку.
— Жить? — тихо переспросил он. — Соломия тоже хотела жить. Ей было девятнадцать. А ты хотел узнать, где у неё душа.
— Мой отец… — Северин попытался выпрямиться и взвыл, когда скальпель дёрнулся в ране. — Ты не понимаешь. Меня нельзя убивать. Тебя найдут. Тебя сотрут. Из-под земли достанут.
— Меня уже не найти.
Остап выдернул скальпель из стола. Северин вскрикнул, прижимая пробитую ладонь к груди.
— Я уже там, куда ты меня пугаешь отправить. Просто пришёл забрать тебя с собой.
Он схватил Северина за волосы и заставил поднять лицо. В чёрном дуле пистолета отразились очки, мокрые ресницы, раздавленная гордыня.
— Твой ум, твои связи, разговоры про хищников — всё это пыль. Мозг без совести — просто серый жир. Девять граммов металла спорят убедительнее любой философии.
— Пожалуйста, — прошептал Северин. Потом вдруг тонко, по-детски: — Мама…
Выстрел оборвал слово. Тело Северина обмякло, и Умник стаи перестал существовать, оставив на паркете только пятно и тишину.
Остап стоял среди разгромленного кабинета. Руки болели так, будто их раздробили камнями. Кровь текла по пальцам, капала на ковёр. Список был закрыт. Четыре имени больше не требовали продолжения. Но облегчение не пришло. На месте ненависти образовалась пустота — холодная, гулкая, как склеп.
Снизу донёсся вой сирен. Потом — топот десятков ног по лестнице. Голос через мегафон:
— Левченко! Бросить оружие! Работает штурмовая группа полиции!
Дверь, уже сорванная с петель, вздрогнула от нового удара. В комнату ворвались люди в касках и бронежилетах. Десятки стволов уставились на Остапа.
Следом вошёл Роман Квитка. Он перешагнул через тела охранников, окинул взглядом разгромленный кабинет, мёртвого Северина, разбитую мебель и стоящего посреди всего этого капитана.
— Ну ты и мясник, — выдохнул он.
Но в голосе уже не было прежнего презрения. Только страх. И, может быть, слабая тень понимания.
Остап медленно поднял пистолет. Не на них. Он приставил ствол к собственному подбородку. В клетку живым он не войдёт…
