В кабинете пахло не кровью, а лавандой, дорогим спиртом и горьким напитком в бокале. Тяжёлая музыка поднималась к потолку, заполняя комнату торжественным гулом. От этого происходящее казалось ещё отвратительнее: пытку словно попытались завернуть в бархат и назвать церемонией.
Остап сидел в кресле, стянутый так крепко, что пальцы уже начали синеть. Лицо было белым, губы пересохли, по виску стекал пот. Но глаза оставались сухими. Он смотрел на Северина не как жертва на палача. Он смотрел как стрелок на цель, которую пока не может достать.
Северин наслаждался властью. Он снял пиджак, остался в белоснежной рубашке и долго протирал скальпель салфеткой.
— Знаете, в чём беда таких, как вы? — произнёс он. — Вы верите в справедливость, долг, честь. В старые слова, придуманные для того, чтобы сильным было удобнее управлять слабыми. Мир проще. Есть те, кто имеет право брать, и те, кого берут. Хищники и масса.
Он сделал первый надрез по уже обожжённой ране на боку. Осторожный, неглубокий, почти любопытный. Остап дёрнулся, зубы скрипнули, но звука он не издал.
— Ваша сестра была массой, — продолжал Северин, наблюдая, как кровь тонкой линией стекает по коже. — Симпатичной, свежей, упрямой. Таких интересно проверять. Вы должны бы радоваться, что она оказалась полезной.
Новый разрез был глубже. Боль ударила в тело, как ток. Но разум Остапа, переживший горы, засады, ночные отходы и потерю людей, ушёл в сторону. Он будто поднялся над собой и увидел комнату сверху: кресло, скальпель, белая рубашка, кровь, тёмное окно. Боль была внизу, у связанного тела. Не у него.
— Почему вы молчите? — спросил Северин, раздражаясь.
Он ждал крика. Богдан ревел. Ярема умолял. Соломия плакала. А этот сидел, как камень.
— Потому что мёртвые не разговаривают, — прохрипел Остап. — Ты режешь труп. Я умер в тот день, когда вошёл в квартиру сестры.
Северин рассмеялся, но смех вышел коротким и неприятным.
— Драматично. Однако физиология надёжнее ваших метафор. Сейчас проверим, насколько долго продержится эта легенда.
Он взял со столика шприц с прозрачной жидкостью.
— Это стимулятор. Сильный. Не даст вам отключиться, обострит ощущения, заставит каждый нерв работать отдельно. Вы услышите собственную кровь. Почувствуете каждое касание. Я хочу увидеть не стойкость, капитан. Я хочу увидеть момент, когда она кончится.
Северин повернулся к охране.
— Выйдите. Ждите за дверью. Мне нужно остаться с ним без лишних глаз.
Старший охранник нахмурился.
— Он спецназовец. Даже связанный, он опасен.
— Он полутруп, — холодно ответил Северин. — Вы сомневаетесь в моих распоряжениях?
Охранники вышли. Замок щёлкнул. В кабинете остались двое: садист со скальпелем и человек, которого он считал уже сломанным.
Игла вошла в вену. Сначала Остап почувствовал холод. Потом сердце ударило так, будто хотело расколоть грудь. Кровь понеслась по телу огнём. Северин ожидал усиления боли, слёз, паники. Но препарат дал Остапу то, чего ему не хватало последние часы: бешеную, нечеловеческую энергию.
Зрачки расширились. Мышцы налились камнем. Боль не исчезла — она стала топливом. Каждый порез, ожог, сломанный сустав внутри превратился в одну чистую команду: выжить на секунду дольше, чтобы убить.
Северин наклонился к нему. Слишком близко. Он держал скальпель у глаза Остапа и улыбался, как человек, окончательно уверенный в собственной власти.
— Ну что, герой? Посмотрим, какого цвета ваш страх.
Он забыл простую вещь: зверь, загнанный в угол, способен перегрызть себе лапу, если это откроет дорогу к горлу охотника.
Остап вдохнул. Время замедлилось. Он увидел жилку на шее Северина, услышал тиканье часов, почувствовал пластик, врезавшийся в запястья. Потом начал тянуть руки. Большие пальцы не проходили через стяжки. Значит, их нужно было перестать иметь такими, какими они были.
Суставы хрустнули. Боль вспыхнула ослепительно, но стимулятор превратил её в ярость. Остап вывернул большие пальцы из суставов и вытянул окровавленные кисти из хомутов. Пластик соскользнул, оставив глубокие полосы.
Северин не успел моргнуть. Он ещё стоял со скальпелем, ещё наслаждался властью, когда жертва вылетела из кресла пружиной. Остап перехватил его руку, ударил о дубовый стол и вдавил скальпель вниз. Лезвие прошло через ладонь Северина и вошло в дерево, пригвоздив его к столешнице.
Северин открыл рот, чтобы закричать. Удар ребром ладони в кадык превратил крик в сиплый свист.
— Урок окончен, — сказал Остап.
За дверью уже бежали. Тяжёлые шаги, короткие команды, металл оружия. Остап повернул голову. Дверь сорвалась с удара, и в кабинет ворвались четверо охранников.
Они были профессионалами. Но опоздали ровно на то мгновение, которое отделяет палача от жертвы. Остап больше не был истощённым беглецом. В его крови бушевали химия, боль и память о Соломии. И все они стояли слишком близко…
