Северин Шевчук не бежал. Не прятался в дешёвом подвале, не метался по ресторанам, не звонил друзьям с дрожащим голосом. Он ждал.
Закрытая дача его семьи стояла в сосновом посёлке за городом, за высоким забором и несколькими постами охраны. В отцовском кабинете горел камин, за окном шумели чёрные деревья, в тяжёлом бокале золотился крепкий напиток. На массивном столе лежала тонкая папка — личное дело капитана Остапа Левченко. Её доставили из закрытого архива по одному звонку меньше часа назад.
Северин читал медленно, с почти нежным интересом, будто изучал редкий препарат под стеклом. Психологическая устойчивость. Высокая выносливость. Склонность к доминированию в критической ситуации. Способность действовать вне шаблона. Низкая чувствительность к боли. Эффективен в одиночных операциях.
— Прекрасный экземпляр, — сказал Северин, поправляя очки в тонкой оправе.
Он не боялся. Страх казался ему реакцией низшего порядка. В его мире люди делились на архитекторов и материал. Архитекторы создавали правила. Материал страдал, ломался, подчинялся, иногда сопротивлялся, но всё равно оставался материалом. Остап был повреждённым, опасным, любопытным ресурсом. И потому — ценным.
Сцену Северин подготовил тщательно. Загнанный волк идёт на запах крови. Значит, кровь нужно оставить там, где волк обязан её найти.
Остап подошёл к даче после полуночи. Он был бледен почти до синевы. Рана в боку, прижжённая раскалённым ножом, пульсировала при каждом шаге. Его трясло от холода и потери крови. Сил на долгую осаду не осталось. У него были нож и табельный пистолет с двумя патронами, подобранный после столкновения в старом дворе.
Высокий забор не стал преградой. Даже раненый, Остап перебрался через него бесшумно. Часовой у ворот не успел поднять тревогу — удар рукоятью в висок выключил его мгновенно. Остап вошёл на территорию.
Снег скрипел под ногами. Дом стоял тёмной громадой, но одно окно на втором этаже горело тёплым, почти гостеприимным светом. Приглашение. Ловушка.
Инстинкт, воспитанный годами войны, кричал ему: не входи, обойди, уйди в лес, жди. Но ждать было уже нечем. Позади сжималась полиция, впереди находился человек, чей голос звучал на кассете рядом с криком Соломии.
Он вошёл через незапертую парадную дверь. В холле играла тяжёлая торжественная музыка. Остап криво усмехнулся. Они все любили прикрывать грязь высоким стилем.
Широкая лестница вела наверх. Шаг. Ещё шаг. На каждом движении бок отзывался огнём. Дверь кабинета была открыта.
Северин сидел в кресле спиной к окну.
— Вы задержались, капитан, — сказал он, не повернув головы. — Я рассчитывал увидеть вас раньше.
— Дороги были заняты.
Остап поднял пистолет. Прицел навёлся Северину между глаз. Рука дрожала от слабости, но палец на спуске лежал твёрдо.
— Встать. Руки за голову.
Северин вздохнул.
— Как бедно. Вы убили двоих моих друзей, третьего оставили жить с разбитым отражением и пришли закончить всё банальным выстрелом. Солдаты до смешного прямолинейны.
— Я пришёл не разговаривать.
Остап нажал на спуск.
Щелчок.
Он передёрнул затвор. Патрон вылетел на ковёр, второй вошёл в патронник. Остап выстрелил снова.
Сухой щелчок.
Северин наконец повернулся и улыбнулся.
— Боёк подпилен. Тот патруль в старом дворе оказался там не случайно. Я предполагал, что вы потянетесь к найденному оружию. За вами наблюдали почти с самого начала. Вы, Остап, интересная крыса в хорошо освещённом лабиринте. И бежите ровно туда, где лежит приманка.
Остап отбросил бесполезный пистолет и выхватил нож. Он рванулся вперёд, готовый добраться до горла Северина даже зубами. Но из тяжёлых бархатных теней в углах вышли четверо.
Это была не обычная охрана. Подтянутые, молчаливые, в тёмной форме без знаков, с движениями людей, которые давно продали своё умение убивать. Личная гвардия тех, кто привык держать при себе бывших профессионалов.
Приклад ударил Остапа в затылок. Он упал, перекатился, попытался подсечь ближайшего, но тело подвело. Рана, усталость, потеря крови — всё разом навалилось на мышцы. Четверо свежих бойцов против одного истощённого капитана. Это была уже не схватка, а избиение.
Нож выбили тяжёлым ботинком. Руки заломили за спину так, что в плечах потемнело. Лицо Остапа вжали в дорогой ковёр, пахнущий пылью, шерстью и старым богатством.
— Аккуратнее, — сказал Северин скучающим голосом. — Голова должна остаться ясной. Позвоночник не ломать. Мне нужно, чтобы он всё чувствовал.
Остапа подняли и бросили в тяжёлое кресло посреди кабинета. Запястья и лодыжки стянули пластиковыми хомутами. Он дёрнулся, но стяжки только глубже врезались в кожу.
Северин подошёл близко. От него пахло дорогим парфюмом и мятой. Он смотрел на Остапа с вниманием учёного, склонившегося над редким насекомым.
— Вот мы и добрались до сути, — сказал он. — Вы думали, что охотитесь? Нет. Вы пришли туда, куда вас привели. Кассета у вас?
Он похлопал Остапа по карманам и достал чёрный пластиковый прямоугольник.
— Прекрасно. Последняя неприятная улика вернулась домой.
Северин открыл шкаф и вынул кожаный медицинский футляр. На столе блеснули инструменты: скальпели, зажимы, тонкие пилки, холодный металл, разложенный с аккуратностью коллекции.
— Ваша сестра потеряла сознание довольно быстро, — сказал он, надевая перчатки. — Это было разочаровывающе. Надеюсь, подготовка разведчика даст лучший материал. Я хочу понять, в какой точке у человека ломается воля.
Он поднёс скальпель к лицу Остапа.
— Добро пожаловать в мой мир, капитан. Здесь нет ни закона, ни милосердия. Здесь есть только я…
