Ярема Корниенко жил не в квартире, а в тщательно устроенном святилище собственного отражения. Его роскошное жильё в старой высотке у набережной было набито зеркалами, антикварной мебелью, бархатом, дорогой аппаратурой, редкими пластинками и предметами, которые он показывал гостям как доказательство исключительности. Сын известного актёра, любимец закрытых вечеринок и человек, которому с детства повторяли, что он особенный, Ярема принял это как закон.
Он стоял перед высоким зеркалом в шёлковом халате и припудривал нос дорогим порошком. Лицо было его религией: гладкая кожа, ухоженные волосы, тонкий рот, голубые глаза, слишком красивые для человека, который давно перестал отличать сцену от жизни. Вечером его ждали в закрытом салоне. Он выбирал духи и думал, с какой стороны лучше войти в комнату, чтобы все сразу посмотрели.
Он не услышал, как открылась дверь. Охрана внизу привыкла пропускать тех, кого он называл «своими», а сам Ярема редко запирался. В его мире дверь оставляли открытой не из доверия, а из презрения к опасности.
— Опоздал, Митько, — капризно сказал он, не отрываясь от зеркала. — Надеюсь, принёс чистое. Мне сегодня нужна ясность. Хочу быть гениальным.
— Чище некуда, — ответил хриплый голос.
Ярема замер. Этот голос не имел ничего общего с ночными салонами и порошком. В нём были гарь, мокрая земля, кровь и смерть.
Он резко обернулся. Перед ним стоял Остап Левченко — бледный, грязный, с разорванной курткой, тёмным пятном на боку и глазами, от которых хотелось накрыть все зеркала простынями.
— Ты… — Ярема попятился, сбив локтем флаконы. — Ты тот брат? Сумасшедший? Убери нож. Ты понимаешь, кто я? Моему отцу звонят из самых верхних кабинетов. Меня нельзя трогать. Я лицо поколения.
Остап сделал шаг. Он держался на ногах скорее волей, чем телом. Повязка снова темнела от крови, лицо стало серым, но рука с ножом была твёрдой.
— Лицо? — переспросил он, обводя взглядом стены, где отражений Яремы было больше, чем живого воздуха. — Нет. Ты маска. Дорогая, гладкая, гнилая. Ты любил смотреть, как ломают мою сестру?
Ярема сглотнул.
— Я фиксирую крайние состояния, — быстро заговорил он. — Это искусство. Боль — самая честная эмоция. Я почти не участвовал. Я наблюдал. Камера не виновата, что видит.
Остап посмотрел на стеллаж. Ровными рядами стояли кассеты. На корешках — женские имена, написанные аккуратным почерком. Одна лежала отдельно, без наклейки.
Он рванулся вперёд, схватил Ярему за ухоженные волосы и ударил лицом о зеркало. Стекло разлетелось звоном. Осколки осыпались на пол. Ярема рухнул, закрывая лицо руками, и закричал тонко, почти по-детски.
Остап поднял длинный осколок. В нём отразился его собственный глаз — тёмный, пустой, нечеловечески спокойный.
— Ты хотел правды без прикрас? — спросил он. — Хотел настоящих эмоций? Сейчас получишь роль, которую нельзя сыграть красивым лицом.
Ярема бился на полу, но Остап прижал его коленом. Оператор, всю жизнь прятавшийся за объективом и чужой беспомощностью, оказался слабым, скользким, жалким.
— Улыбнись, — сказал Остап. — Ты ведь любишь, когда на тебя смотрят.
Осколок прошёл по щеке от угла рта к уху. Потом по другой. Крик Яремы захлебнулся кровью. Его красота, легенда о себе, будущие роли, поклонницы, зеркала — всё рухнуло за несколько секунд. Он останется жив, но каждое отражение теперь будет возвращать ему не божество, а чудовище.
— Живи, — сказал Остап, вытирая руки о тяжёлую портьеру. — Каждое утро вспоминай Соломию.
Он подошёл к видеомагнитофону, почти такому же, какой привёз сестре в подарок, и вставил кассету без подписи. Экран засветился серым снегом. Потом появилось изображение.
Соломия. Живая. Связанная. Плачущая.
Остап застыл. Вся боль, которую он запирал в себе, поднялась к горлу ледяной глыбой. За кадром звучал голос Яремы: раздражённый, требовательный, будто перед ним была не истязаемая девушка, а плохо поставленная сцена.
— Свет поправь. Пусть громче. Мне нужна настоящая реакция.
Потом в кадр вошёл четвёртый. Худой молодой мужчина в очках. Спокойный, собранный, с рыбьими глазами за тонкими стёклами. Северин Шевчук. Сын человека из верхнего круга, выпускник престижного университета, тот самый Умник.
Он подошёл к Соломии не с пьяным смехом и не с похотью, а с холодным любопытством человека, вскрывающего механизм.
— Ну что, переводчица, — сказал он, глядя прямо в объектив. — Ты знаешь, где у человека душа? Сейчас проверим.
Остап нажал «стоп».
Комната будто потеряла звук. Ярема стонал на полу среди осколков, но этот стон казался далёким и ненужным. Остап вынул кассету и спрятал под куртку. Это была не просто улика. Это был приговор всему порядку, который закрывал глаза, пока его наследники учились мучить живых людей.
До этой минуты он мстил за сестру. Теперь он шёл к тому, кто превратил зло в холодный опыт, почти в науку.
Ярема, всхлипывая, пополз к стене.
— Не убивай…
— Не буду, — ответил Остап. — Смерть была бы для тебя слишком короткой сценой.
Он вышел, оставив Оператора среди разбитых зеркал, крови и уничтоженной красоты. В кармане лежала кассета. Последнее имя светилось в голове, как мишень: Северин Шевчук. Самый умный. Самый жестокий. Тот, кто хотел найти душу ножом. Финал приближался…
