Через час после смерти Тараса город превратился в капкан. На широких магистралях появились усиленные посты, у мостов дежурили машины с мигалками, по дворам ходили наряды, в арках метались фонари. Квитка умел поднимать людей, когда дело касалось тех, кто сидел выше него. Власть испугалась — не за закон и не за порядок, а за своих детей, за кабинеты, за фамилии, которые привыкли оставаться чистыми.
Остап шёл проходными дворами, держась тени. Он знал, как строят облаву: сперва перекрывают очевидные пути, потом сжимают кольцо, оставляя беглецу только те выходы, куда его хотят вытолкнуть. Его лицо теперь лежало на каждом столе, висело в каждом посту, переходило из рации в рацию. Он был уже не братом убитой девушки. Он был вооружённой угрозой для спокойствия верхушки.
В узком дворе старого района его поймал свет фар. Служебная машина вынырнула из-за угла слишком внезапно. Белый луч ударил в лицо.
— Стоять! Документы! — крикнул молодой сержант, хватаясь за оружие.
Остап не стал ждать. Он бросился за ржавые мусорные баки. Грохнул выстрел. Левый бок обожгло, будто к коже приложили раскалённый металл. Он упал на одно колено, подхватил с земли кусок кирпича и метнул почти не целясь. Сержант рухнул, закрывая лицо руками. Остап на секунду склонился, выхватил из кобуры табельный пистолет и только потом перемахнул через низкий забор.
Кровь тянулась за ним тёмными каплями по грязному снегу. Он понимал: больница означает арест. Оставался один человек, к которому можно было идти, — Мирослав Бондар по прозвищу Шплинт, бывший техник их подразделения. На войне они делили воду, сухари и молчание после обстрелов. Теперь Мирослав держал полулегальный гаражный сервис за промзоной. Свой. Фронтовой брат. Так Остап ещё хотел думать.
До гаражей он добрался около трёх ночи. Ноги подкашивались, бок горел, ботинок скользил от крови. Он постучал в железные ворота условным стуком: три коротких, два длинных.
Дверь приоткрылась. На пороге стоял Мирослав — располневший, в замасленном комбинезоне, с лицом человека, которого вытащили из сна. Увидев Остапа, он побледнел.
— Остап? Ты? Да тебя же весь город ищет. По всем каналам передают, что маньяк бегает.
— Пусти, Миро. Я ранен.
Мирослав оглянулся на тёмную улицу и впустил его внутрь. В гараже пахло бензином, железом и страхом. Остап сполз по стене на кучу ветоши.
— Спирт. Иглу. Нитку. Быстро.
Мирослав засуетился, открыл ящик с инструментами, уронил ключ, поднял, снова выронил. Руки у него дрожали слишком заметно.
— Остап, зачем ты всё это поднял? — бормотал он. — Там, на войне, враг был понятный. А тут власть, фамилии, кабинеты. Они тебя сотрут. И меня вместе с тобой, если узнают, что я прятал.
— Не узнают, если ты промолчишь.
Остап посмотрел ему в глаза. Мирослав выдержал взгляд меньше секунды.
— Я сейчас воды принесу, — сказал он слишком быстро. — Рану надо промыть.
Он метнулся к двери. Чересчур поспешно. Чересчур легко.
Снаружи лязгнул засов.
Остап закрыл глаза. Предательство оказалось острее пули. Он не удивился — и от этого стало больнее. В новом мире люди берегли не память, не братство, не честь. Они берегли гараж, сон, собственную шкуру.
С улицы донёсся голос Квитки, усиленный мегафоном:
— Левченко! Гараж окружён. Выходи без оружия. Последнее предупреждение.
Остап выдохнул короткое слово, не тратя на него злости. Времени на ярость не было. Сейчас выбьют ворота или пустят газ.
Он огляделся. В углу стояла разобранная старая машина над смотровой ямой. В самой яме темнела круглая крышка ливнёвки. Шплинт всегда любил запасные выходы — хотя бы для того, чтобы сливать отработку, если нагрянет проверка.
Остап, стиснув зубы, скатился вниз. Ворота уже били тараном. Металл гудел. Снаружи Квитка выкрикивал команды.
Крышка люка поддалась не сразу. Остап рванул её обеими руками, едва не потеряв сознание от боли в боку. В нос ударил смрад сточной воды. Он нырнул в чёрный проём в тот момент, когда ворота рухнули и в гараж ворвались люди в масках.
По коллектору он шёл, а местами полз почти километр. Вода доходила до колен, крысы шарахались от шагов, тёмная труба усиливала каждый всплеск и каждый хрип. Когда Остап выбрался наружу за железнодорожной насыпью, он рухнул в жухлую траву и долго не мог подняться.
Рана была сквозной по касательной, но кровь не останавливалась. Он достал нож и зажигалку. Пламя дрожало на ветру. В памяти будто прозвучал голос старого инструктора: в поле жалость к себе убивает быстрее пули.
Остап раскалил лезвие, закусил ремень и прижал металл к ране. Запах собственного палёного мяса ударил в горло. Мир вспыхнул белым. Тело выгнулось, но крик не вышел — только низкий звериный рык, застрявший в зубах.
Когда сознание вернулось, он перевязал бок куском рубашки. Лежал на холодной земле, смотрел в серое небо и понимал: его выследили, ранили, предали. У него не осталось ничего, кроме ножа, бесполезного пистолета, нескольких украденных часов и списка.
Двое были мертвы. Двое ещё дышали.
— Думаете, я закончу здесь? — прошептал он. — Нет. Я только вспомнил, как по-настоящему злиться.
Следующим был Ярема Корниенко, Оператор. Тот, кто превращал чужую боль в плёнку и называл это искусством. Камера должна была стать его проклятием…
