Когда стемнело, город словно сбросил с себя дневную оболочку. Днём он был усталым, голодным, раздражённым: люди стояли в очередях, спорили из-за жалкого товара, несли домой пустые сумки и делали вид, что ещё держатся. Ночью просыпалось другое царство. В нём говорили вполголоса, платили наличными, пропускали без очереди, открывали служебные входы и не задавали лишних вопросов тем, кто приезжал на машинах с закрытыми номерами.
Остап снял форму с наградами и надел старую отцовскую куртку. Нож лежал под плотной тканью у живота, не мешая движению. Он не чувствовал голода, усталости и холода. В нём осталась только одна зацепка — белый дорогой седан. Для обычного человека это была машина. Для тех, кто знал ночную изнанку города, такой автомобиль был пропуском в неприкосновенность.
К полуночи Остап вышел к центральной гостинице. Под неоновой вывеской кучковались ночные девицы, перекупщики, водители без лицензии, мелкие посредники и охрана с одинаково тяжёлыми лицами. Здесь знали, кто приехал с чемоданом наличных, кто вёз запрещённые кассеты, кто торговал мехом за границу, кто снимал закрытые квартиры, а кто возвращал девчонок под утро уже не такими, какими забирал.
У капота старого таксомотора курили трое водителей. Самый крупный, широколицый, в плоской кепке, первым заметил Остапа и ухмыльнулся.
— Заблудился, служивый? Тут тебе казармы нет.
Остап остановился рядом.
— Белый седан с закрытыми номерами. Четверо молодых. Один здоровый, один при деньгах, один с камерой, четвёртый в очках. Кто они?
Водитель сплюнул на асфальт.
— Не знаю я никаких…
Он не успел договорить. Движение Остапа было коротким, почти ленивым. Через секунду здоровяк лежал грудью на капоте, а холодная грань лезвия касалась его кожи под подбородком. Двое остальных замерли. Один опустил руку к монтировке, но встретился с глазами Остапа и передумал.
— Я спрашиваю один раз, — сказал Остап. — Потом буду спрашивать иначе.
Водитель сглотнул. Самоуверенность стекла с него сразу, оставив мокрый страх.
— Стая это, — прохрипел он. — Имена не все знаю. Клички ходят. Кабан, Кошелёк, Оператор… и ещё Умник. Тихий такой, в очках. Не связывайся, мужик. У них отцы такие, что тебя в подвале сотрут, а сверху бумагу подпишут, будто сам виноват.
— Где искать?
— Всех вместе не поймаешь. Они то по клубам, то по квартирам, то за городом. Кабан бывает в спортзале клуба «Арена». Ночью железо таскает. А если хочешь подробностей, найди Ларису возле гостиницы у выставочного центра. Они её месяц назад катали. Вернулась живая, только после таких живой быть мало.
Остап убрал нож. Водитель сполз с капота и схватился за горло, будто лезвие всё ещё оставалось там.
Лариса стояла в тени служебного входа другой гостиницы. Ей было восемнадцать или чуть больше, но глаза давно потеряли возраст. Дешёвая косметика лежала неровно, синяк у скулы проступал сквозь пудру. Она курила дрожащими пальцами и вздрагивала от каждого резкого звука.
Когда Остап заговорил о белой машине, девушка прижалась спиной к кирпичной стене и закрыла голову руками.
— Не надо… Они опять приехали?
— Я не с ними, — сказал он и опустился на корточки, чтобы не нависать над ней. — Они убили мою сестру.
Лариса медленно раздвинула пальцы. В её взгляде была не жалость — узнавание чужого ада.
— Сестру? Молодую? Не такую, как мы тут?
Остап достал шоколадку из дорожного пайка. Он вёз её Соломии на всякий случай, чтобы она посмеялась над его солдатской заботой. Теперь шоколад оказался в ладони Ларисы. Она смотрела на него так, словно получила доказательство, что мир ещё не окончательно сгнил.
— Они любят непуганых, — прошептала она. — Тех, кто ещё верит, что можно сказать «нет» и уйти. Меня они сделали игрушкой. Кабана зовут Богдан Рубан. Он числится охранником в «Арене», но работа ему не нужна. Он приходит туда, чтобы видеть себя в зеркалах. Он ломал мне пальцы, потому что я отказалась ползти перед ним.
Она вытянула руку. Два пальца были кривыми, сросшимися неправильно. Остап посмотрел на них, и лицо его не изменилось, но воздух между ними будто стал холоднее.
— Ему не нужно даже желание, — сказала Лариса. — Ему нужна власть. Он говорил, что мы пыль, которую стряхивают с ботинка. А тот, в очках… Северин Шевчук. Он не смеялся. Не пил. Сидел рядом и записывал, как будто опыт проводил.
— А Кошелёк?
— Тарас Литвин. У его отца всё схвачено в крупном финансовом учреждении. Наличные, рестораны, охрана, связи. Он уверен, что любую можно купить. А если не купил — сломать. Оператора зовут Ярема Корниенко. Ходит с камерой, снимает всё, будто кино ставит. Сам почти не прикасается, зато потом пересматривает.
Она заговорила быстрее, словно боялась, что смелость закончится прежде, чем она успеет отдать все имена.
— Не ходи за ними, — внезапно сказала она. — Они страшные не силой. Страшно то, что им ни разу в жизни никто не сказал «нельзя» так, чтобы они поверили.
Остап вынул все деньги, которые привёз с войны, и вложил ей в ладонь.
— Уезжай. Сегодня. К родственникам, в соседний район, куда угодно. Главное — исчезни с их дороги.
— А ты?
Он посмотрел поверх крыш, туда, где светились вывески ночного города.
— А я пойду туда, где они привыкли быть хозяевами.
Теперь у него было первое имя: Богдан Рубан, Кабан. Сила стаи. Тот, кто держал, давил, ломал, наслаждался чужой беспомощностью. Остапа учили: чтобы взять укрепление, сначала снимают внешнюю охрану. Богдан и был этой охраной — грубой, самодовольной, уверенной в собственной неуязвимости.
До рассвета оставалось несколько часов. Ночь загустела, как чёрное масло. Остап поднял воротник куртки и пошёл к клубу «Арена», где первая цель ещё не знала, что её имя уже вычеркнуто из будущего…
