Подвальный спортзал «Арены» держал в себе запах железа, резины, пота и старого бетона, который впитал слишком много чужих стонов. Случайные люди сюда не заходили. Зеркала во всю стену, хромированные грифы, мешки с песком, жёсткий свет ламп, от которого лица казались мёртвыми, — всё здесь было устроено так, чтобы сила любовалась сама собой.
Богдан Рубан чувствовал себя в этом подвале почти царём. Он был огромен: широкая спина, короткая шея, вздутые вены на руках, тяжёлый затылок. Отец из старого закрытого круга воспитывал его не человеком, а наследником власти. Богдан рано понял, что фамилия открывает двери, а кулак закрывает чужие рты. Безнаказанность, хищная самоуверенность и вечная привычка видеть страх в чужих глазах сделали из него существо, которое принимало ужас за уважение.
Он лежал на скамье, выжимая тяжёлую штангу. Гриф ходил вверх-вниз, металл дрожал, лампы отражались в зеркале на потолке. Богдан улыбался собственному покрасневшему лицу. Ему нравилось чувствовать, как подчиняется железо. Ещё больше ему нравилось вспоминать, как подчиняются люди.
Соломия Левченко мелькнула в памяти коротким обрывком: тонкие руки, попытка отвернуться, испуганный взгляд. Богдан усмехнулся. Она сопротивлялась. Такие запоминались лучше.
Дверь в зал тихо скрипнула…
