Богдан с грохотом поставил штангу на стойки и сел, вытирая лицо полотенцем.
— Закрыто, — бросил он, не оборачиваясь. — Проваливай, пока я в настроении не испортился. У меня личное время.
Вошедший не ушёл. Железная дверь за его спиной медленно закрылась, и вслед за этим щёлкнул засов. Сухой звук прошёл по залу так, будто кто-то поставил точку.
— Я пришёл за долгом, Богдан, — сказал Остап. — За Соломию.
Кабан обернулся. Сначала в его лице было непонимание. Потом память подбросила ему вчерашнюю квартиру, девчонку на диване, разговоры о брате-капитане. Губы Богдана растянулись в ленивой ухмылке.
— Вот оно что. Братик вернулся. Думал, ты где-нибудь в горах сгнил. Заходи, герой. Сестрёнка твоя оказалась не такой крепкой, как выглядела. Может, ты продержишься интереснее.
Он поднялся, заслонив собой зеркало. Пошёл на Остапа широко, тяжело, как зверь, уверенный, что добыча сама зашла в клетку.
— Иди сюда, солдатик. Я тебя сложу и отправлю за ней.
Он рванулся вперёд, собираясь схватить Остапа за горло. Это был приём человека, привыкшего иметь дело с напуганными, пьяными или слабыми. Он не знал, что перед ним не уличный соперник, а офицер, выживший там, где ошибка длилась меньше секунды.
Остап не стал встречать массу массой. Он исчез из линии удара, скользнул под тяжёлой рукой, и его ботинок коротко ударил Богдана в колено. Звук вышел глухим, неприятным. Нога Кабана подломилась под невозможным углом. Великан взревел — впервые не от злости, а от настоящей боли.
Он рухнул на колени. Остап уже был за его спиной. Локоть ударил в основание черепа, сбивая рёв до хриплого сипения.
— Ты любишь ломать? — спросил Остап почти спокойно, захватывая его руку. — Любишь, когда человек не может ответить? Сейчас узнаешь, сколько стоит твоя сила.
Он упёрся коленом Богдану в спину и вывернул плечо. Сустав не выдержал. Кабан дёрнулся, но боль сразу сорвала с него всю спесь.
— Это за Ларису, — сказал Остап. — За пальцы, которые ты ломал ей для смеха.
Ещё один рывок. Локоть хрустнул. Богдан завыл, царапая бетон здоровой рукой. Слёзы смешались с потом на багровом лице.
Остап перехватил кисть.
— А это за мою сестру.
Он ломал ему пальцы не торопясь. Не ради наслаждения — в нём не осталось места для наслаждения. Он возвращал Богдану единственный язык, который тот понимал. Боль. Унижение. Беспомощность. Один палец. Второй. Третий. Несколько минут назад Кабан смотрел на мир как хозяин. Теперь он лежал на полу, уже не похожий на зверя, которого боялись. Его руки, его гордость, его оружие, превратились в бесполезные плети.
Остап наклонился.
— Имена. Кто был с тобой? Кто следующий?
Богдан сплюнул кровь. В нём ещё теплилась тупая вера в отца, связи, охрану, закрытые кабинеты и чужие подписи.
— Сдохнешь ты, — прохрипел он. — Тарас тебя купит, Северин разберёт по костям, а Ярема снимет, как ты скулишь. Ты не понял, с кем связался. Ты не охотник, капитан. Ты добыча.
Остап выпрямился. Имя второго прозвучало достаточно ясно.
— Нет, Богдан. Добыча — это тот, кто верит, что клетка всегда запирается снаружи.
Он поднял с пола тяжёлый металлический диск. Кабан увидел над собой чёрный круг и впервые понял: ни отец, ни звонок, ни срочная машина, ни чей-то приказ уже не успеют войти в этот подвал.
— Сила не в мясе, — тихо сказал Остап. — Сила в том, за что человек готов умереть. У тебя ничего такого нет.
Диск упал. Тело Богдана дёрнулось и затихло. В зале снова осталось только гудение ламп, зеркала, бетон и первый вычеркнутый из списка.
Остап вышел через служебную дверь и растворился в ночи. Теперь его дорога вела к деньгам — к тому, кто думал, что человеческую жизнь можно оценить, купить, унизить и выбросить сдачу. Он шёл к Тарасу Литвину, к Кошельку, к тому, для кого наличные заменяли совесть…
