Квартира встретила его предрассветной серостью. Остап вернулся туда, где ещё недавно была Соломия, когда город только начинал просыпаться, а окна соседнего дома стояли мутными, как слепые глаза. Руки у него не дрожали, но костяшки были содраны, под ногтями темнела чужая кровь. Он долго стоял под ледяным душем, пока кожа не стала почти деревянной. Вода уходила в слив розоватой пеной, унося запах подвала, железа и звериного страха. Но настоящее пятно не смывалось.
Он убил человека. Не на войне, не по приказу, не прикрывая товарищей, не спасая колонну из-под огня. Сам. По собственной воле. И страшнее всего было то, что раскаяния не было. Только ровная, звенящая пустота, в которой имя Богдана стало первой чёрной чертой.
Комната Соломии ещё хранила её. На спинке стула висела кофта. На подоконнике стояла чашка с засохшим чайным следом. Лёгкий запах её духов, когда-то домашний и смешной, теперь напоминал холодный коридор морга. Остап начал перебирать вещи не как следователь, а как брат, который опоздал навсегда.
Учебники с закладками. Тетради с ровными полями. Плюшевый медведь с оторванным ухом — подарок, над которым она когда-то смеялась, но всё равно держала у кровати. В нижнем ящике под стопкой белья лежала толстая тетрадь в синей обложке.
Дневник.
Остап сел на край кровати и открыл первую страницу. Почерк был живой, округлый, будто буквы ещё не знали, что их хозяйка больше не сможет смеяться.
«10 декабря. Сегодня снился Остап. Будто он вернулся в форме, загорелый, смешной, поднял меня и закружил, как маленькую. Пусть только вернётся. Я каждый день захожу в храм возле института и ставлю свечу. Девочки зовут в кино, а мне стыдно радоваться, пока он там, среди гор и чужой смерти».
Строки поплыли перед глазами. Остап сжал зубы так, что заболела челюсть. Он не плакал. Слёз будто не осталось. Где-то внутри поднимался вой, но наружу выходила только тишина.
Он листал дальше. На страницах жила Соля: радовалась оценкам, сердито ругала преподавателя, рисовала смешные рожицы, считала дни до его возвращения.
«5 декабря. Сдала фонетику на отлично. Преподаватель сказал, что у меня хороший слух. Я начала копить Остапу на часы. Настоящие, крепкие, чтобы носил и вспоминал, что дома его ждут. Не буду покупать булочки, похожу пешком вместо транспорта. Ничего страшного. Когда он приедет, подарю. Он нахмурится и скажет: “Соля, ты невозможная”. А я всё равно подарю».
Остап закрыл лицо ладонями. Она экономила на обедах, чтобы купить ему часы. Он вёз ей видеомагнитофон и духи, успевал к радости, а успел только к выбитой двери, развороченной комнате и чёрному слову на теле.
Дальше тон менялся. Сначала едва заметно — короче фразы, меньше шуток, больше пустых мест между датами. Потом тревога стала густой, как разлитые чернила.
«12 декабря. У института снова стояла белая машина с закрытыми номерами. Из неё вышел парень — дорогой костюм, уверенная улыбка, а глаза неприятные, холодные. Предлагал подвезти. Сказал, что такой девушке не место в переполненном транспорте. Я отказалась. Он засмеялся и сказал, что я всё равно сяду, потому что он может купить весь институт вместе с ректором. Девочки потом шептали: это Тарас Литвин, сын большого человека из крупного финансового учреждения».
Остап медленно выпрямился. Вот оно. Второе имя…
