Следующая запись была ещё хуже.
«15 декабря. Они ходят за мной. Их четверо. Тарас сегодня подошёл в столовой и положил передо мной пачку денег. Сказал, что это мне “на красивые туфли”, если я буду умной. Я бросила деньги ему в лицо. Все замолчали. Он побледнел и сказал очень тихо, что я пожалею. Что однажды сама буду просить его не уходить. Мне стало так мерзко, что я еле дошла до туалета».
Последняя запись была сделана за день до возвращения Остапа. Буквы прыгали, строки съезжали вниз.
«16 декабря. Мне страшно. Сегодня я видела их у подъезда. Стояли у машины и смотрели на наши окна. Тот огромный, которого называют Кабаном, провёл пальцем по горлу и засмеялся. Я хотела идти в полицию, но Лариса сказала, что у Тараса везде свои люди. Никто не поможет. Остап, где ты? Приезжай. Я боюсь выключать свет».
Остап закрыл тетрадь. Комната будто сдвинулась к нему стенами. Теперь у второго имени было лицо, голос, отпечаток страха, оставленный рукой Соломии. Тарас Литвин. Тот, кто не смог купить отказ и решил наказать девушку за то, что она посмела остаться человеком.
В кармашке дневника лежал сложенный листок — вырезка из глянцевого журнала. На фотографии среди бокалов и улыбок стоял молодой мужчина в дорогом пиджаке. Гладкое самодовольное лицо, взгляд человека, который никогда не слышал отказа всерьёз. Подпись сообщала об открытии закрытого ресторана «Империя» и упоминала Тараса Литвина, сына влиятельного управленца.
Остап долго смотрел на фотографию.
— Ты любишь покупать, Тарас? — сказал он. — Ты думал, что цена есть у всего?
Он спрятал дневник Соломии во внутренний карман так бережно, будто убирал живое сердце. Боль ушла глубоко, под ледяную корку. На поверхности осталась только расчётливая ненависть.
Вырезка стала приговором. Следующая точка уже была обозначена — ресторан «Империя», где сытая верхушка веселилась за плотными шторами, пока город считал мелочь на хлеб. Этой ночью блестящий зал должен был стать для одного из хозяев каменным склепом…
