За десять лет Остап почти ни с кем не сохранил связи. Писала только мать. Друзья молчали. Олеся тоже не прислала ни одной весточки. Он не требовал, не обвинял, не навязывался. Слишком много времени прошло, слишком много всего могло измениться. Он решил: вернётся, посмотрит сам, а потом поймёт, с чем ещё можно жить.
Дома его сильнее всего ударила не тишина, не старые обои, не запах закрытой квартиры. Он испугался, когда увидел мать. Она постарела так резко, будто эти десять лет легли на неё тяжелее, чем на него. В лице, в руках, в голосе было столько пережитого, что Остапу стало стыдно за свой первый вопрос.
Но он всё равно спросил об Олесе. Мать отвела глаза и сделала вид, что не расслышала. Остап понял: она знает ответ, но не хочет произносить. Давить на неё он не стал. В нём и без того было достаточно тревоги.
С друзьями встреча вышла странной. Они радовались ему, пожимали руки, хлопали по плечу, вспоминали прошлое. Никто не сказал жестокого слова. Но Остап чувствовал между ними прозрачную стену. У каждого теперь была работа, семья, дети, привычная жизнь. А он вернулся оттуда, о чём принято говорить вполголоса и быстро менять тему.
Они обещали помочь с работой. Не сразу, конечно, потом, когда появится возможность, когда решатся свои дела. Остап благодарил, кивал и не обижался вслух. Он слишком хорошо понимал, что для них стал человеком из другой жизни.
От них же он услышал про Олесю. Она вышла замуж, родила сына и почти перестала общаться со старым кругом. Жила семьёй, мужем, ребёнком. Эти слова будто прошли по Остапу тупым лезвием. Больно было не только от самого факта, а от понимания: десять лет — такой срок, после которого нельзя требовать верности даже от самой большой любви.
Он решил, что просто увидит её. Не будет устраивать сцен, не станет напоминать о прошлом, не потребует объяснений. Посмотрит, убедится, что у неё всё спокойно, пожелает счастья и уйдёт.
Адрес он узнавал почти неделю. Когда наконец оказался перед нужной дверью, долго не мог нажать на звонок. На площадке было тихо, за стеной где-то глухо работал телевизор, внизу хлопнула подъездная дверь. Остап стоял и видел перед собой не взрослую замужнюю женщину, а ту самую Олесю за школьной партой, с тёплыми глазами и осторожной улыбкой.
Он нажал на кнопку.
За дверью послышались шаги. Замок щёлкнул. Дверь открылась — и прошлое, от которого Остап пытался отмахнуться, встало перед ним живым человеком.
На пороге стоял тот самый мужчина из клуба. Постаревший, но узнаваемый до последней черты: наглый взгляд, довольная усмешка, спокойная уверенность человека, привыкшего побеждать чужими руками. Остап несколько секунд не мог даже вдохнуть.
Он машинально посмотрел на номер квартиры. Сто сорок девять. Ошибки не было.
Мужчина в дверях явно наслаждался его растерянностью.
— Что-то потерял? — спросил он насмешливо. — Или вчерашний день ищешь?
Остапу захотелось ударить его прямо на пороге. Так, чтобы исчезла эта улыбка, этот голос, этот взгляд. Но он сдержался.
— Олеся здесь живёт?
— Для тебя она Олеся Павловна, — лениво ответил мужчина. — И вообще, что тебе нужно от моей жены?
Слово ударило Остапа в висок.
— Жены?
— Моей жены, — повторил тот с удовольствием. — А теперь слушай: исчезни отсюда и больше не показывайся рядом с этим домом. Или мне прямо сейчас позвать полицию?
Дверь закрылась у Остапа перед лицом. Он ещё несколько мгновений стоял на площадке, не понимая, как ноги удерживают его на месте. Потом медленно повернулся и пошёл вниз, будто спускался не по лестнице, а в какую-то новую, совсем непонятную пропасть…
